Книги и чудеса в Культурном центре ЗИЛ

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция
ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Мы в эфире с 15 апреля 2014 года. Без перерывов.
Мы говорим о книгах, которые нам дороги, независимо от времени их публикации.
Мы рассказываем вам о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Наши букжокеи (или биджеи) и их дежурства:

Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

Все эфиры, списком.

Подписаться на еженедельный дайджест.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 29 апреля

Дался нам всем этот Рим

"Варвары Терри Джоунза" (Terry Jones's Barbarians), Терри Джоунз, Ален Эрейра

Ревизия мировой истории — штука увлекательная, разные ее этапы с регулярностью пересматривают и ученые, и просто энтузиасты. Когда за это берется "питон", выйдет гарантированно ядовито и весело, а поскольку Джоунз делает ее совместно с профессиональным историком, можно и на честность фактологии полагаться.

Пару недель назад я рассказывала о другой подобной книге Терри Джоунза, посвященной средневековой жизни вообще — и стереотипам о ее быте и повседневности, вдолбленным нам пропагандой последней пары веков. Эта книга тоже издана в сцепке с одоименным "би-би-си"-шным фильмом и разбирается со стереотипом величия Древнего Рима: Джоунз и Эрейра докладывают нам об истории времен Римской империи — с точки зрения так называемых "варваров". Бриттов, галлов, готов, персов, вандалов и многих других мы привыкли считать невоспитанными хулиганами (эллинов римляне, как мы понимаем, тоже, в общем, считали варварами, просто слегка по другим причинам, чем северян), а римлян — прометеями и передовиками культуры, пусть и несколько драчливыми. Джоунз и Эрейра предлагают нам начать уважительнее относиться к "дикарям" и делить привычный пропагандируемый взгляд на этот период истории на восемь, кое-где — на десять. Вандалы ничего не вандализировали — в отличие от римлян. Готы не громили Рим, в отличие от громивших все подряд римлян (истребление народа Дакии и разгром этой страны римлянами — отдельный ужас). Персы не лезли на рожон — римляне настойчиво доставали их первыми (и достали, себе на горе). А уж когда Рим сделался христианским, все стало еще более запущенным. Авторы подробно рассказывают нам и о досугах римлян, совершенно диких — и с точки зрения нас, гуманистов и наследников Всеобщей декларации прав человека, и с точки зрения "варваров", как выясняется. Культура, наука, искусство — никакой монополии у средиземноморского юга того времени не было, зато пропаганда, похоже, родилась вместе с человечеством.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 28 апреля

О какофонии и женской преступности

«Вина и позор в контексте становления современных европейских государств ХVI – ХХ века», под ред. М.Г. Муравьевой

Сборник статей, выпущеный несколько лет назад Европейским университетом в Санкт-Петербурге (который сейчас лишили образовательной лицензии, что само по себе очередной позор властей). Книга посвящена анализу категорий вины и позора, как они маскируют определение границ между приемлемым и неприемлемым поведением в обществе и обеспечивают комплекс идей, с помощью которого государства осуществляют контроль. Много интересного: статья Юлии Барловой о дискурсе виновности и проблемы профессионального нищенства в восприятиях и оценках бедности в России в Новое время; статья Ольги Саламатовой «Бедные как объект дисциплинарной политики: наказания за бродяжничество и преступления против нравственности в графстве Миддлсекс в период правления ранних Стюартов»; статья Ольгой Кошелевой о провинностях и наказаниях в воспитании российского юношества в XVIII столетии, Натальи Пушкаревой — о позорящих наказаниях для женщин в России XIX — начала XX вв., и мн. др.

А вот любопытное из текста Анн-Мари Килдей «Травма, вред и унижение: реакция общины на девиантное поведение в Шотландии раннего Нового времени»:

Английские историки предпочитают использовать термин «какофония» (rough music), а не «шаривари» при описания разных форм общественного унижения, практиковавшегося здесь с конца XVI в. Какофония заключалась в жуткой дисгармонии звуков, обычно сопровождавшейся представлением или ритуалом, смысл которого состоял в вульгарном осмеянии и посрамлении тех, кто нарушил отдельные общественные нормы. Какофония имела разные формы в соответствии с обстоятельствами каждого конкретного дело, но обычно они «...являлись исключительно ритуализированным выражением враждебности» и могли наносить физический и моральный вред. Подобно грохоту или «музыке», исполнявшейся членами общины в виде лязганья крышек и горшков вблизи места жительства нарушителя для привлечения внимания к разворачивавшейся сцене действий, событие могло включать «...таскание жертвы (или ее заместителя) на жерди или осле, маскарад и танцы, сложные речитативы, грубые пантомимы или уличные представления; показ и сожжение чучел, а также все вышеперечисленное одновременно».

<...>

Считалось, что поддержка патриархальных ценностей внутри семьи служила основой для последующего подчинения государству. Следовательно, любая угроза патриархатной системе потенциально угрожала всему обсщественному и политическому порядку. С 1560-х гг. эта угроза исходила главным образом от непокорных, независимых женщин, что лучше всего подтверждалось значительным увеличением дел против таких женщин в английских судах. Женщин, нарушавших границы нормального, приемлемого женского поведения, например попытавшихся управлять своими хозяевами или мужьями, следовало укорять и напоминать им об их месте как дома, так и в обществе.

<...>

В общем, английская историография общинных позорящих наказаний выяаила несколько ключевых характеристик данного обычая. Во-первых, хотя эти случаи и имели бунтарскую сущность, их процедура совсем не была спонтанной, поскольку для эффективности какофонии ее мишень должна была бы быть признанным членом общины, а само наказание налагалось на основе сознательного решения большинства членов общины. Во-вторых, в Англии раннего Нового времени классовая иерархия, скорее всего, не полностью ограничивала какофонию плебейской культурой, как показывают примеры применения ритуала против землевладельцев и знати. Однако обычно такое оскорбление чаще всего практиковалось в народной среде. Наконец, английские историки обнаружили, что обесчещенными жертвами данного ритуала чаще становились мужчины, нежели женщины, а когда мишенью становились женщины, то позор обрушивался на их чучела, а не на них лично.

Однако подобных исследований соответствующих шотландских ритуалов данного типа общинного опозоривания еще нет. Это удивительно, так как недавние исследования показали, что благодаря специфическому соотношению правоохранительных и церковных властей в Шотландии сложился относительно уникальный контекст для возникновения уголовных инициатив и реакций на их нарушение. Например, участие шотландских женщин в криминальных деяниях было гораздо более значительным по сравнению с обнаруженными данными в других европейских странах в раннее Новое время. Шотландские женщины не всегда полагались на мужчин-сообщников, когда совершали уголовные преступления, что является обычным для других стран; скорее, они сами активно совершали преступления, даже с применением насилия.

Отчасти высокий процент упоминания женщин-преступниц в шотландских обвинительных приговорах отражает озабоченность властей женским девиантным поведением. В раннее Новое время Шотландия была глубоко проникнута кальвинизмом. Любой, нарушивший границы приемлемого поведения, мог ожидать безжалостой реакции судебных властей. Особенно это касалось женщин-преступниц, причем не только в силу плохого поведения, но и из-за несоответствия нормативным феминным качествам. В ответ шотландские власти считали подходящим создавать негативные примеры девиантных женщин посредством судебных процессов, высокого уровня обвинительных приговором и изощренных наказаний. На практике это означало, что в Шотландии раннего Нового времени функционировала система постоянного надзора, в который активно были втянуты высшие чины шотландской церкви. В тесном сотрудничестве церковь и судебная система создали особо эффективную структуру предварительного розыска, посредством которой выявляли подозреваемых, затем их арестовывали и допрашивали до суда.

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 27 апреля

Алиса в городах и селах

"Алиса на многих языках", Уоррен Уивер

Книжица американского пионера машинного перевода и увлеченного коллекционера-алисоведа Уивера, которой столько же лет, сколько мне, вполне занимательна, но имеет, боюсь, только археологическое значение. Во-первых, Уивер - собиратель, поэтому все, что касается изданий Алисы, изданий первых ее переводов и - особенно - попыток анализа того, что с текстом сделали разные переводчики, - только описательно. Мило, но едва ли пища для ума.


Самое ценное в ней, пожалуй, - довольно подробное воспроизведение значимых кусков переписки Кэрролла с издателями насчет продвижения Алисы на иностранных рынках: скольлько автор получал (в среднем 17 фунтов с 1000 экз.), как хотел, чтобы цены были общедоступны (2 талера в Германии - дорого), как контролировал качество переводов и издания (дотошно) и как санкционировал подстановки текста (переводчики были вольны пародировать стишки и песенки, существовавшие в их культурах).

Переводы на русский едва затронуты, и очерк их изобилует понятными неточностями: писалась книжка до эпохи исторического материализма, т.е. до выхода перевода Демуровой (который появился в Болгарии только в 1966-м) и прочих советских переводчиков, и каких-либо данных получить от советских бюрократов Уивер не мог (описание его отношений с мадам Багровой из Ленинки поднимается до вершин античной драмы: в Ленинке его натурально послали на идеологический нахуй, когда он спросил про первый русский перевод, потому что первое русское издание, как мы узнаем из других источников (послесловия к академической Алисе 1991 года издания, например), хранилось в Ленинграде, в биб-ке Салтыкова-Щедрина; и т.д.). В общем, Уивер работал с переводом Набокова, про который нам много чего известно, в частности - что он "сосет большое время" (да, и Уивер в начале 60-х явно имел очень малое представление о том, кто такой Набоков; кто такой Шандор Вереш, он не знал вообще).

Его попытки реконструкции переводов тоже слабоваты - он подошел к этому как упорный любитель, ну и без знания, в частности, русского языка, понаписал глупостей в духе известного анекдота про книгу о летчиках ("Ас Пушкин"), написанную каким-то киргизом по фамилии Учпедгиз. В диких временах, в общем, довелось ему жить, в середине ХХ века...

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 26 апреля

Это было чудо…

«Диалоги», Адам Михник, Алексей Навальный

Я впервые услышал об этой книге на встрече с Адамом Михником в питерском Фонтанном доме. Мы попали туда случайно – пришли на выставку, но оказалось, что приехал Михник – как было не пойти. Адам Михник – известный польский диссидент, один из основателей «Солидарности», историк, публицист, главный редактор Gazeta Wyborcza и один из самых известных выходцев из Восточной Европы второй половины ХХ века – оказался обаятельнейшим человеком, остроумным, адекватным в суждениях, потрясающе интересным. И вот, в частности, он сказал, что в обозримом будущем выйдет книга его диалогов с Алексеем Навальным. И я рад, что у меня наконец-то дошли руки до этой небольшой, но крайне насыщенной книги.

Не буду здесь высказываться о политике – не время и не место. Скажу лишь, что, не являясь поклонником Навального, я прочитал эти диалоги с огромным интересом. Тут важен вопрос восприятия. Кто-то, наверняка, воспринял или воспримет эту книгу как пиар ход российского оппозиционера, в очередной раз разъясняющего свои взгляды на национализм, авторитаризм и коррупционные скандалы. Для меня же стало сюрпризом, что – хотя бы в первой половине книги – Навальный выступил как настоящий журналист: там, где он просит Михника рассказывать об истории «Солидарности» и о том, что происходило в Польше во время крушения там коммунистического режима, он ведет себя как очень профессиональный журналист – задает правильные вопросы и слушает ответы. Именно эта сторона книги «Диалоги» мне казалась наиболее интересной. Во-первых, повторюсь, Михник – блестящий рассказчик. А во-вторых, конечно, об истории «Солидарности» написано много, но всегда интереснее услышать рассказ из первых уст.

«Это было чудо. Летом 1980 года началось социальное брожение. Я тогда собирался в Татры с девушкой. Яцек Куронь позвонил и сказал: “Адам, это исторический момент!” Я ответил: “Яцек, ты мне уже двадцать лет это говоришь! Я хочу в горы с девушкой!” Но он оказался прав…» - да, бывает и так.

И еще маленькая цитата, опять про чудо: «Огромную роль сыграла католическая церковь. Она стала убежищем для оппозиции. Конечно, епископы были разными: одни открыто поддерживали оппозицию, другие держались крайне осторожно. Но церковь, как сила нации, всегда была против коммунистического насилия. Тем более римским папой был поляк, мы его знали еще по краковским временам. Иоанн Павел II не до конца понимал капиталистический Запад, но коммунистический Восток понимал прекрасно. И он призывал отказаться от насилия, ненависти, настраивал нас на диалог. С нами случилось тогда три чуда, которые создали определенный климат в обществе: избрание римским папой поляка в 1978-м, рождение “Солидарности” в 1980‑м и Нобелевская премия по литературе Чеслава Милоша в 1980-м…» Иногда все происходит очень быстро.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 25 апреля

Семейные ценности

"Предательство", Биргитта Троттциг

В эту книгу ныряешь, как амфибия в холодную воду. Сразу же становится темно, холодно и больно дышать. Сразу же начинаешь судорожно оглядываться, подмечать отличия, выискивать детали, наблюдать, присматриваться. Сразу же затягивает и не хочется вылезать. И сразу же вся прошлая жизнь перестает казаться такой уж тяжелой.

До мелочей Троттциг выписывает детали героев, черты лица, детали одежды, манеру стоять и двигаться... Так же с удивительной тщательностью она передает их настроения и помыслы, и описывает атмосферу так, что книга на время становится реальностью.

Три поколения малочисленной семьи пытаются разными способами обрести свободу и счастье. Сбегая из клетки. Делая свой выбор. Влюбляясь. Стремясь изменить жизнь.

Но несмотря на все их потуги, книга с начала до конца выписана серым цветом.

Одиночество, даже (и особенно) в кругу семьи. Впрочем, что считать семьей. Отчаяние при попытках понять других, важных людей или дальнее окружение. Безнадежность при стремлении донести себя, объяснить, поделиться, передать что-то о себе. Отсутствие надежды на лучшее. Горе, окутывающее душу. Смерть, неизбежная, находящаяся неподалеку.

Даже моменты любви и обретений, даже вспышки красоты и восхищения – все окутано серым цветом, и на его фоне красивое красное платье любимой дочери кажется кровавым пятном в мутном мареве будней.

Голос Омара Постоянный букжокей пн, 24 апреля

Скорбь на "Голосе Омара"

Памяти переводчика-волшебника Сергея Борисовича Ильина

Сегодня ночью скончался Сергей Борисович Ильин, легендарный переводчик, благодаря которому русскоязычная аудитория может читать Уайта, Уайлдера, Хеллера, Бакли, Данливи, Келмана, Каннингема, Мервина Пика, Стивена Фрая и англоязычную прозу Набокова.

Все мы – узники словаря. Мы выбираем то, на что обрекает нас эта гигантская тюрьма с бумажными стенами – маленькие, черненькие, отпечатанные слова, между тем как на самом-то деле нас влечет к свежести звуков, нами произносимых, к новым привольным звучаниям, способным по-новому воздействовать на тех, кто их слышит.

"Титус Гроан", Мервин Пик, пер. С. Ильина

Прекрасноее большое интервью с ним, 2015 г.

Голос Омара Постоянный букжокей вс, 23 апреля

20 кратчайших книг в истории книгоиздания

Всемирному дню книги посвящается

Голос Омара празднует Всемирный день книги и рекомендует своим сверхзанятым читателям список из 20 изданий, которые можно прочесть более-менее мгновенно.

  1. Карьерные возможности для специалистов в области мэнской фонологии
  2. Успешные монаршие браки: секреты и рецепты
  3. Изысканные блюда высокой кухни: тофу
  4. 1000 лет немецкого юмора
  5. Жизнь и невероятные приключения проросшего лука, посаженного в банку из-под варенья
  6. Кролики: ревность и одиночество в толпе
  7. Интервью с друидом: восстановленная античная рукопись
  8. Тайные курорты северной Гренландии
  9. Литература бронзового века австралийского юга
  10. Сувенирные магниты: секреты размещения по поверхности бытового холодильника
  11. Неожиданные применения ниточки от чайного пакетика
  12. Конфликт цивилизаций, или В носках или в тапках
  13. История и эволюция пацифизма у средневековых норманнов
  14. Геологические особенности национальных заповедников Сан-Марино
  15. Как и зачем подавлять зевоту
  16. Песни и танцы народов Ватикана
  17. Смысл мебели
  18. Дзэн носового платка
  19. Геометрические особенности траектории падения идеально круглого предмета с небольшой высоты
  20. Стихи и притчи о блендерах



    Материал подготовлен дорогой редакцией на основе различных материалов
Стас Жицкий Постоянный букжокей сб, 22 апреля

Дефантификация

"Фантики", Александр Генис

Лучшая книга в несуществующей номинации «общечеловеческое искусствоведение»!

Искусствоведение, овеществленное в виде книжки, обычно бывает или донельзя научно-скучным или невозможно популяризаторско-описательным – то есть, либо “для своих”, либо “для идиотов”. А Александр Генис показал нам до оскомины (вызванной неумеренным употреблением приевшихся конфет и неразглядыванием их сто раз уже рассмотренных фантиков) известные шедевры русской живописи с искренним, нециничным и потому непривычным удовольствием, да еще и поставил нас на свою точку зрения, откуда эти картинки с оберток или страниц учебников «Родная речь» видятся никакими не картинками, а картинами. Эпохальными, шедевральными, сложными, хитрыми, с характером, настроением и биографией. Частично почерпнутой автором из своих эрудиционных закромов, а частично сочиненных из талантливой головы.

Только жаль, что личный музей автора оказался невелик (по крайней мере те его залы, что он открыл нам для посещения), а удовольствие от экскурсии – столь непродолжительным. Банализированных до фантичного состояния объектов у нас гораздо больше. Хочется еще посмотреть на них с генисовой точки зрения, хочется продолжения реабилитационной шедеврализации! То есть, дефантификации.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 21 апреля

Подогнать жизнь под рассказ о ней

Ульрих Шмид, Дитер Томэ, Венсан Кауфманн, «Вторжение жизни. Теория как тайная автобиография»

Авторы «Вторжения жизни» смотрят на интеллектуальную историю XX века через частную жизнь самих филосософов. 25 известных мыслителей от Поля Валери до Нади Петёфски — и как их теория соотносится со сферой приватного. Можно читать насквозь, можно интересующие главки отдельно. Вот о Сартре:

Путаницу между миром и языком он трактует весьма невозмутимо – как дело прошлое: «Открыв мир в слове, я долго принимал слово за мир». Но во всем, что написал Сартр в «Словах» и позднейших книгах, видно, что этот самоосвободительный жест был половинчатым, нерешительным. После детства жизнь еще отнюдь не сразу ринулась в действительность. Скорее, Сартр пытается сидеть на шпагате, балансируя между жизнью и письмом. Это шаткое равновесие относится, несомненно, к самым пленительным чертам его творчества.

В раннем романе Сартра «Тошнота» (1938) голод по реальности становится ошеломляющим:

«Чтобы самое банальное происшествие превратилось в приключение, необходимо и достаточно его рассказать. Это-то и морочит людей; каждый человек – всегда рассказчик историй, он живет в окружении историй, своих и чужих, и все, что с ним происходит, видит сквозь их призму. Вот он и старается подогнать свою жизнь под рассказ о ней».

Это звучит так, как если бы герой романа толкал язык (а значит, и сам роман!) в тупик, как будто речь идет только о том, чтобы «существовать» и сталкиваться с теми вещами, которые не составляют «декорацию», а «освободились от своих имен» и предстают «гротескными», «своенравными», «колоссальными». И все же в конце книги Сартр делает ставку на одну особую форму повествования или «истории», которая должна быть «твердой, как сталь» (т. е. как жизнь!): «Скажем, история, которой быть не может, например, сказка. Она должна быть прекрасной и твердой как сталь, такой, чтобы люди устыдились своего существования». Задним числом, в тех же «Дневниках странной войны», он пишет о том, что он называет «биографической иллюзией» (предвосхищая тем самым критику ее у П. Бурдьё): «Я дошел до границы того, что называю биографической иллюзией, состоящей в убеждении, будто прожитая жизнь может походить на жизнь рассказанную». При этом Сартр остается приговорен к «своему желанию писать»: в «Дневниках странной войны» он характеризует себя как «воздушное создание», тогда как нужно было бы быть «из глины». То, что Кьеркегор пишет в «Или – или» об эстетической дистанции, о непрямом удовольствии от удовольствия, Сартр, конечно, не ссылаясь на Кьеркегора, относит к себе:

«Мои самые великие страсти суть не что иное, как нервные движения. В остальное время я чувствую наспех, а затем развиваю это на словах, тут немного нажму, там – немного натяну, и вот построено образцовое ощущение – прям печатай в книжку. Я ввожу в заблуждение, произвожу впечатление чувствительного, а на самом деле я – пустыня.

Не думаю, что слишком обобщу, если скажу, что основная моральная проблема, до сих пор меня занимавшая, является в итоге проблемой отношений искусства и жизни. Я хотел писать, в этом сомнения не было, в этом никогда не было сомнения; только рядом с этими чисто литературными трудами существовало "остальное", то есть все: любовь, дружба, политика, отношения с самим собой, да мало ли еще что».

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 20 апреля

Ну оно и полило...

"Пусть льет", Пол Боулз

Очень традиционный роман, второй по счету у автора, корнями уходящий в модернизм и «потерянное поколение» 1920-х, читается в параллели с «Посторонним» Камю (вышедшим на 10 лет раньше), и тем самым создается дополнительный стерео-эффект. Здесь такой же «потерянный» человек, традиционная для Боулза никчемная жертва на пограничье с чужой культурой, в ситуации, где не может быть ни понимания, ни примирения. Все безжалостно и безнадежно — полное отчуждение, и от себя, и от цивилизации вообще, и от окружающей реальности в частности, как и в рассказах. Боулз тут выглядит эдаким потерянным европейско-американским звеном между Хемингуэем, который не мог до конца оторваться, и битниками, которые не могли (да и не желали) до конца вернуться. В общем — другой штамм экзистенциализма.


Кроме того, это последний из не переведенных на русский романов Боулза — а переводить его дело безблагодатное, хотя очень благодарное в конце. Про язык Боулза много писали люди поумнее меня, и в этом романе как раз он, похоже, начал отказываться от языковых излишеств и «литературности», сводя текст к чистому изложению фактов, сухому и безэмоциоональному, убирая за текст любое авторское отношение к тому, что изображает. В итоге мы здесь видим зарождение того «нулевого градуса письма», с которым мы когда-то имели дело, готовя к изданию его рассказы. Здесь невозможно прикипать душой ни к кому, здесь автор сознательно вышибает у читателя любые костыли, которые могли бы помочь этому читателю хоть сколько-то увлечься происходящим (а если не детективная, то плутовская интрига в романе присутствует). При этом автор, похоже, только учится писать так, поэтому текст у него довольно неровный, и как только в нем возникает какая-то лирика (обусловленная поворотом сюжета), книга заканчивается. Текст дошел до естественной для него точки и просто прекратился.

При работе пришлось пойти на некоторый эксперимент (ну, попытаться) — несколько стилизовать его под язык «советской школы перевода», с его рыхлостью, вязкостью и некоторой грамматической избыточностью. Потом, правда, еще пришлось выбирать некий фигурный рубанок, чтобы окончательно все обстрогать, ну и вот что у нас получилось.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 19 апреля

Приключения продолжаются!

«Таинственный город», Николай Заболоцкий

Основываясь на воспоминаниях сына Николая Заболоцкого (и не только на них), можно легко восстановить хронологию событий. Дело было так. В декабре 1927 года в записной книжке Даниил Хармс написал: «Олейников и Житков организовали ассоциацию “Писатели детской литературы”. Мы (Введенский, Заболоцкий и я) приглашаемся». И уже в 1928-м Заболоцкий стал писать небольшие детские рассказы, которые периодически выходили в журнале «Еж». Чуть позже Самуил Маршак посоветовал Заболоцкому пересказать для детей приключенческую повесть о путешествии в Тибет и еще одну небольшую книжку – сборник писем о работе русского врача в Африке. И только в конце февраля 1929-го у Заболоцкого вышла первая поэтическая книга «Столбцы» - общепризнанный дебют писателя. Однако книга «Письма из Африки», подписанная странным именем Беюл, вышла раньше – еще в 1928-м. Сейчас, когда «Письма из Африки» и та самая повесть про Тибет – «Таинственный город» - переизданы, можно с большим удовольствием поговорить о том, как замечательным рассказчиком был поэт Николай Заболоцкий.

Так вот, «Письма из Африки» и, особенно, «Таинственный город» - это настоящая приключенческая подростковая литература, которая лично у меня вызвала в памяти сери книг о Томеке, которыми я зачитывался лет тридцать назад (и которые, кстати, вновь переизданы – правда, кажется, слишком маленькими тиражами). Я почти наверняка знаю, что все (ну, почти все) люди моего поколения мечтали хотя бы ненадолго попасть в реальность, напоминающую то, что было описано на страницах этих книг. (Про тех, кто родился раньше, и говорить не приходится – там все ясно; потрясающий поэт и замечательный, непрочитанный писатель начала ХХ века Константин Большаков в книге «Маршал сто пятого дня» пишет: «Проходит несколько лет. Прочитаны Майн Рид, Эмар и Жюль Верн. Надоело в мечтах бродить по прериям. Смешно считать себя бледнолицым братом краснокожих, когда дома заставляют есть котлеты, а на ночь чистить зубы и мыть ноги. Бежать в Америку бессмысленно, да и Америки уже нет. Бизоны сохранились только в Иелостонском парке. Иелостонский парк вроде нашего Зоологического сада. Во всем этом на всю жизнь убедили иллюстрированные открытки и картинки в журналах, а Фенимор Купер, оказывается, писал сто лет назад…») Думаю, именно поэтому книги о приключениях Томека в буквальном смысле перевернули нашу вселенную. «Таинственный город» Заболоцкого – это как раз оно. Это приключения, от которых не оторваться. Это исторические, географические и прочие подробности, которые хочется запомнить, потому что поданы они не языком школьной программы, а так, как будто они тебе необходимы – без знания их ты попросту не сможешь справиться с многочисленными опасностями, которые подстерегают тебя на каждом шагу. Это чтение, в которое ты проваливаешься с головой – как в детстве – и выныриваешь уже потом, закрывая книгу и думая: ах, зачем же она такая короткая!

«Наш сотрудник, доктор Беюл, живет сейчас в Центральной Африке. Там он лечит негров от сонной болезни. Он прислал нам очень много писем. Из этих писем мы сделали интересную книжку… Недавно эта книжка вышла из печати. Стоит она 35 копеек» - так звучала реклама книги в десятом номере детского журнала «Еж». О возникновении псевдонима Беюл и вообще о появлении этих писем в дико итересном предисловии к книге, о которой идет речь, есть отдельная детективная история. Как и о том, откуда в библиотеке Заболоцкого появилась книга, ставшая впоследствии «Таинственным городом» (к слову, тоже подписанным псевдонимом – Яков Миллер). Это я пишу специально для взрослых, которые, возможно, подсунут книгу детям, а сами решат ее не читать – не совершайте такую ошибку!

Конечно, писать на обложке этой книги имя Николая Заболоцкого (как автора) немного нечестно. Он лишь пересказал для умных подростков то, что было написано не им. Но какое же счастье, что именно его имя поместили на обложку издатели – иначе эту книгу легко можно было бы не заметить.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 18 апреля

Семь я

"Тополь берлинский", Анне Б. Рагде

Ой, как сложно рассказать ничего не заспойлерив!

Есть бедный, на грани выживания, хутор.

А, впрочем, нет.

Всё начинается с рассказа о Маргидо. Он заведует похоронным агентством. Его вызывают родственники умершего, а иногда врачи или священник. Люди очень ждет его. Он спокоен, уважителен, а простые и понятные действия (выбрать гроб, выбрать псалмы, выбрать цвет цветов) помогают людям в горе найти ориентиры. Маргидо умеет слушать, умеет ждать ответов, умеет скупо сострадать. Он очень помогает в беде.

Ему звонят и просят приехать в больницу. Ей осталось совсем немного.

Эрленд живет в Копенгагене со своим мужем Крюмме. Эрленд дизайнер, он оформляет витрины круты[ магазинов, он может сам выбирать себе заказы. Он умеет подсвечивать бриллианты так, чтобы искры падали на стены с нужным ему отблеском, он умеет выбирать, что именно поместить на витрину, а что убрать. Он любит своего партнера, смешного невысокого полного мужчину, мечтающего о кожаном плаще, как из Матрицы. Они готовятся встретить Сочельник, дарят друг друг подарки, готовят корзиночки из теста и седло барашка, наряжают елку.

Ему звонят и сообщают, что осталось недолго. Просто чтобы он знал.

Тур работает на бедном хуторе, на грани выживания. Он разводит свиней, он умеет с ними обращаться и любят за ними ухаживать, он гордится ими и наслаждается своей тяжелой грязной работой. Он живет с отцом, полоумным пожилым человеком, и матерью, энергичной женщиной, полной сил в каждом движении. У него есть дочь, которую он видел лишь раз в жизни. Все, что его по-настоящему заботит, – это его свинки.

Что происходит в семье, когда умирает мать, и в дом съезжаются три брата, не видевшие друг друга много лет, и испытывающие активную неприязнь друг к другу, и дочь одного из них, чье существование раньше скрывали ото всех? Что происходит с наследством? Как они переживают горе?

Ох, когда в середине книги и до самого конца кажется, что теперь-то все примерно понятно, последние пара страниц выворачивают наизнанку все повествование.

Это очень круто.

Это очень-очень круто.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 17 апреля

Умер сам, а дом остался

"Крыша мира", Сергей Мстиславский

Довольно много лет я ходил по Гагаринскому переулку мимо уютнейшего (хоть и слабообитаемого) серого домика – по гуглослухам там находятся художественные мастерские – и давно уж выяснил, что это “Особняк С.Д.Мстиславского, 1925 г., арх. А.В.Щусев, Б.К.Рерих, инж. С.И.Макаров”. Потом я стал выяснять, кто таков был С.Д.Мстиславский, и выяснил, что был он писателем, хотя и не только: Сергей Дмитриевич Мстиславский (настоящая фамилия Масловский; клички: Бахарь, Белозерский, Бирюк, Северный, С. Дмитриев, С. М., С. Д., С. М-ский, Сергей) был также эсером, был также одним из руководителей масонской ложи “Великий восток народов России”, был также арестовывателем Николая II, был также официальным биографом предсовнаркома Молотова, был также преподавателем Литинститута, написал многократно переизданный роман «Грач, птица весенняя» про революционера Баумана (который читать ну никак не хочется), не был посажен/расстрелян и умер в иркутской эвакуации в 1943 году. А до того, вероятно, жил себе в прекрасном собственном доме (уж не знаю, насколько прекрасно жилось в тогдашние времена человеку с такой неоднозначно разнообразной биографией). А еще раньше (в конце XIX века) он съездил в антропологическую экспедицию в Таджикистан, а в 1925 году написал книжку, вдохновленную “Срединной Азией” (и в особенности – “нагорным Туркестаном”).

Книжка замечательна своими плавными стилевыми градиентами: начинается она как занимательные этнобытовые записки студента – научного путешественника, отправленного с поручением поисследовать народности, населяющие труднодоступные и слабоизвестные имперские окраины (что забавно – поручение исходило от профессора-антисемита, а герой-то как раз нашел в далеких горах малочисленных, но якобы евреев) – “Ты пришел к нам, как юродивый, ибо — мерить головы и руки погонщикам ослов юродство: кто не согласится с этим?” – говорят ему тамошние племена; продолжается же книжка документально-кровавыми, а потом и вовсе полумистическими событиями и превращается то ли в псевдоэпос, то ли в фантастику.

И вот цитата напоследок:

Если бы я приказал четвертовать на площади достойнейшего из стариков Бальджуана, никто не усомнился бы ни в праве моем, ни в правде моей. И каждый, кого я ударю плетью по лицу, — примет это как должное.

…Но мы не бьем плетью по лицу. А существо холопа — каким другим именем можешь ты назвать толпящийся на базарах и воняющий на пашнях народ? — таково. Если ты, имея право ударить по лицу плетью, — ударишь только по плечам, он сочтет себя отмеченным милостью; а если ты ударишь его просто рукой, — он скажет: хвала облагороженным! Он будет счастлив, таксыр. Ты видел сам. Ибо вся тайна довольства Бальджуана — в одном: без нужды мы не бьем плетью по лицу. Наша рука тяжела, — она тяжелее, если хочешь, руки Рахметуллы, ибо он человек без рода, без завтрашнего дня, грабит, где удастся; мы же накопляем со всех, и каждый день.

В 1925 году такое еще можно было напечатать в книжке и не пострадать за напечатанное. А как уж дальше выкрутился владелец особняка – Бог его знает... Может, просто умер вовремя.

Голос Омара Постоянный букжокей вс, 16 апреля

Четвертый год Голоса Омара начался сегодня

Вместо эпиграфа: кратчайший эфир, его нам специально подарила читатель и нонфик-автор
Лена Мотова, регулярный гость "Кадрили-с-Омаром"

Книга Дмитрия Горчева “Путь Джидая” обеспечила мне
три часа хохота и приток ходоков, которым я зачитывала цитаты.
Книжку пришлось подарить сантехнику, но мне не жалко.


15 апреля 2014 года буквенное радио "Голос Омара" впервые вышло в эфир и с тех пор ежедневно, без единого перерыва, сообщало читателям об идеальных книгах, книжных новостях и книжной музыке.

Сегодня у нас праздничный эфир, и мы приводим выдержки из первого письма главного редактора "Голоса Омара", отправленного 30 марта 2014 года будущим постоянным букжокеям.

* * *

Драгоценные друзья, братья и сестры по библиофилии!

В первую голову спасибо вам за включение в нашу авантюру; мгновенность и радость вашего согласия в очередной раз убедили меня в том, что чтение (а также, возможно, пение и пляски, но сейчас не о них) – универсальный объединитель прекрасных людей.

Во вторую – получите обещанное километровое обзорное письмо про всю эту затею. Красным я пометила вопросы, которые нам нужно решить сообща.

1. Вводные

Сим письмом знакомлю вас друг с другом и вываливаю некий набор соображений по обустройству нашего спецблога. Называться наш блог будет, судя по всему, «Голос Омара» (Книжный ежедневник) – спасибо Максу за идею. Если вам в голову приходит что-то остроумнее и резвее, пожалуйста, сообщайте, ничто не высечено в граните, выберем лучшее, все вместе. Этот тезис распространяется на любые идеи, предложенные мной в этом письме: все ваши соображения, идеи и пожелания не просто приветствуются, в будут встречены с плохо скрываемым восторгом.

Блог намереваемся делать прямо на сайте Додо (dodo-space.ru), внутренний интерфейс – как у ЖЖ (с опцией вставлять картинки и редактировать стили), наружний (для внешних читателей) – почти как у ЖЖ (комментов, скорее всего, не будет). Всем вам будет выдан доступ к этой части сайта. [...]

Цель «Голоса Омара» – собирать в одном месте яркие, вдохновленные и вдохновительные читательские впечатления людей, близких Додо, умеющих писать с удовольствием и референтных для немалого круга читающих людей. Да, безусловно, нам, работающим внутри Додо, хотелось бы, чтобы люди покупали книги у нас, но вообще же нам важнее всего, чтобы они их читали. Книжных блогов в сети немало, среди них попадаются и зажигательные, но почему-то кажется, что наш будет не просто не лишним, а вполне выпуклым и, есть все шансы, активно посещаемым.

Предполагаем раздать по одному дню в неделю каждому участнику (вместе решим, кому какой день удобнее) и один день у нас будет «гостевой». [...]

2. Идеология этого блога, вчерне

А. Пишем от души, никак себя не ограничивая в высказывании, «непричесанно» (идейно; орфография и пунктуация – авторская, но в обозримо трактуемых пределах). Важен именно ваш стиль, ваше остроумие, речевые маньеризмы и другие черты, делающие вашу речь уникальной.

Б. Обозреваем только понравившиеся книги; ругательных рецензий не пишем. Видится, что от этого всем будет хорошая карма.

В. Хороши не только рецензии, но и книжные новости, которые вам хотелось бы предложить миру. Прошу с этим не очень частить, но из 4 ваших «смен» в месяц один раз (ну или в крайнем случае два) – вполне отлично.

Г. Обозреваем не только новинки, но и любые дорогие вашему сердцу старинки, т.е. читать по книге в неделю, разумеется, не требуется. Годится любая рецензия, заряженная вашей увлеченностью тем или иным текстом. [...]

Д. Естественен некоторый крен каждого из нас в сторону излюбленного жанра/формата высказывания. Кто-то больше читает новеллистики, кто-то – драматургии, кто-то – нонфикшна или эзотерики. Намертво ничто ни к кому не прикреплено: если так складывается, что вы запоем читаете и пишете про науч-поп, предположим, – это совершенно прекрасно; чередуете и кладете себе в голову книги без всякой системы – замечательно.

Е. Объем – на ваше усмотрение.

[...]


Уже прошло 1111 эфиров, но то ли еще будет