Книги и чудеса в Культурном центре ЗИЛ

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция
ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Мы в эфире с 15 апреля 2014 года. Без перерывов.
Мы говорим о книгах, которые нам дороги, независимо от времени их публикации.
Мы рассказываем вам о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Наши букжокеи (или биджеи) и их дежурства:

Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

Все эфиры, списком.

Подписаться на еженедельный дайджест.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Голос Омара Постоянный букжокей вс, 18 декабря

Наш любимый рыцарь

С поздравлениями переводчику Сергею Борисовичу Ильину

"Голос Омара" с удовольствием пользуется совпадением сегодняшнего воскресного эфира и дня рождения любимого замечательного переводчика Сергея Борисовича Ильина, которому мы, благодарные читатели, обязаны существованием на русском языке десятков англоязычных книг.


Знания — единственное, что никогда не подводит. Ты можешь состариться настолько, что все кости в тебе разболтаются, ты можешь лежать ночи напролёт, прислушиваясь к непорядку в своих венах, ты можешь утратить единственную любовь и увидеть, как мир вокруг тебя опустошают злые безумцы, или знать, что честь твою пинками загнали в сточные канавы низких умов. И тогда останется только одно — учиться. Пытаться понять, почему мир пребывает в движении и что его движет. Это единственное, от чего разум никогда не устаёт, к чему никогда не охладевает, что никогда не причиняет ему мучений, к чему не питает он страха или недоверия и перед чем не испытывает и тени сожаления. Учиться — больше тебе ничего не нужно. Ты только взгляни, как много на свете такого, что стоило бы изучить — чистая наука, единственное, что есть чистого в мире. Ты можешь потратить целую жизнь на изучение астрономии, три — на естественную историю, шесть — на литературу. И наконец, изведя миллиарды жизненных сроков на биологию и медицину, на богословие, на географию, на историю, на экономику, — ты, наконец-то, сможешь начать выделывать тележные колеса из наиболее подходящей для них древесины или истратить ещё лет пятьдесят, изучая начала учения о наилучших способах одоления противника посредством фехтования. А после можно будет приступить к математике и заниматься ею, пока не придет пора изучать землепашество.

Теренс Х. Уайт «Меч в камне», пер. С. Б. Ильина

Книги в переводе Сергея Борисовича, в Додо.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 17 декабря

Покуда солнце шарит по карманам

Стихи Патрика Кавана

Стихи я читаю наскоками, в поэтов либо влюбляюсь со второго-третьего текста, либо не влюбляюсь, и во втором случае бывают разные варианты: отхожу, пятясь, с почтением, бия поклоны; ухожу тихо, пока на меня не обратили внимания; ухожу шумно, демонстративно. Последнее — редкость. Впрочем, возможно, это оттого, что поэзию я читаю куда реже прозы. В Патрика Кавана я влюбилась сразу, но это однозначно мой личный тик: он, во-первых, ирландский, а во-вторых, "регионалист", скажем так, а мое обожание Ричарда Хьюго — певца Тихоокеанского побережья Штатов — широко известна (среди меня и моих друзей).

Ирландца Кавана я люблю за его ирландскость, простите. В смысле, он художник-акварелист с хирургическим зрением на свои края, художник-летописец, влюбленный по-честному, не слепо, в свой остров, в это чудо и проклятье любого зрячего ирландца. Конечно же, Кавана легко любить за его образы, за его щедрую, богатую ворчливость; он женат на Ирландии, с рождения, этот брак — бурный и сильный, со взаимными восторгами, стычками, спорами, раздражением и нежностью. Я готова и хочу видеть Ирландию его глазами — и любить ее как сестру намного старше меня.

Ну и, конечно, то, что Кавана был другом/врагом Флэнна О'Брайена, лишь добавляет моей симпатии кухонно-родственный оттенок.

Шанкодафф

Черные мои холмы не видели ни разу, как восходит солнце,
Вечно глядят они на север, к Арме.
Лотова жена не стала б солью, если б оказалась
Нелюбопытной, как черные мои холмы, довольные,
Когда рассвет выбеливает часовню Глассдраммонд. 

Мои холмы копят каждый сияющий шиллинг марта,
Покуда солнце шарит по карманам. 
Они мне Альпы, я взбирался на Маттерхорн
С охапкой сена трем телятам чахлым 
На поле под Великим Фортом Роксавидж. 

Ветер ледяной рвет тростниковые бороды Шанкодаффа,
А пастухи, попрятавшись в Фотерна-буш,
Поглядывают вверх и говорят: "Кто им хозяин, холмам голодным этим,
Что брошены давно камышницею и бекасом?
Поэт? Тогда, ей-богу, нищий он уж точно".
Я слышу, и мое сердце не потрясено ли?
Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 16 декабря

Удовольствие от текста

«Маленькая жизнь», Ханья Янагихара

Русскоязычный сегмент читательской аудитории четко разделился на тех, кто полюбил эту книгу, тех, кого она бесит, и тех, кто фыркает — лучше бы читали (нужное подставить). Я не могу себя причислить ни к первым, ни ко вторым, но когда реакция на книгу настолько бурная, очень интересно посмотреть, из чего она сделана и для чего.

Многие из тех, кого книга бесит, писали о ее манипулятивности — о том, как она последовательно нажимает на больные точки, и какими ходульными при этом выглядят персонажи, послушные инструменты в руках автора. Литература и предназначена для того, чтобы делать что-то с нашей головой, да, но когда механизм так прозрачен, не перестает ли он работать? Для кого как. Однако некоторые инструменты невозможно использовать исподволь, они разоблачают сами себя, их действие по самой их внутренней логике, по определению откровенно и властно предъявляет себя, да, может быть описано как грубое. Но нельзя сказать, что их использование здесь устроено просто.

Cергей Кузнецов написал в одной из бесконечных веток обсуждения в ФБ, что Янагихара использует технику порнографии — конструирование такой сказки, которая добьет читателя до определенной физиологической реакции, поднимет определенное чувство. Мне в процессе чтения приходила другая, родственная, ассоциация, и это — фанфикшн. Я хочу немного подумать о романе, пользуясь тем инструментарием для анализа фанфикшн, который предлагает в своей отличной статье Наталья Самутина, исследовательница читательских практик и культуры соучастия. Приводимая ниже цитата — оттуда.

Фанфикшн — когда люди пишут любительские тексты по мотивам оригинальных произведений — уже вполне себе известная, преимущественно женская социокультурная и литературная практика, которой серьезно занимается множество исследователей по всему миру. О том, что фанфикшн устроен довольно интересно и замысловато, и не может быть сведен к «графомании», каковой его часто клеймят, о том, как он снимает барьеры между чтением и письмом, делающие письмо «элитарным», можно прочесть в тексте Натальи Самутиной. Он развивается в общем потоке смещения ключевой роли в литературном процессе от автора к читателю. Этот новый тип современной литературы полностью выведен за рамки литературы как индустрии, но исправно поставляет авторов в мир «настоящих книг», см. уже хрестоматийный пример «50 оттенков серого» (и многие другие).

Некоторые ключевые штуки никаким образом нельзя вынести за пределы мира фанфикшн:

— напряжение и драйв, которые возникают именно от соотнесения фанфика с исходным текстом, по которому он написан, «каноном»;

— коммуникацию и жизнь сообщества вокруг текстов и через тексты, с собственным языком и правилами, историей и развитием.

Но кое-что можно. Меня интересуют два характерных приема.


Условность

Читательское удовольствие от текста — штука многосоставная. Если пользоваться классификацией Риты Фелски, автора книги «Для чего используется литература», то она строится на четырех модусах вовлеченности: узнавание себя, зачарованность текстом, знание и шок. Фанфикшн создается исключительно для удовольствия читательниц, поэтому и все делает для того, чтобы повысить зачарованность текстом.

Точно как и там, в «Маленькой жизни» на зачарованность работает все. Простота языка — его роль транзитивна, он должен только глубже погрузить читателя в текст. На это работает и четкое донесение до читателя, что его ждет, перед тем, как он откроет книгу вообще, он должен желать именно такого впечатления. В фанфикшне для этого разработана оригинальная классификация и система подробнейших предуведомлений, что за текст — веселый, грустный, романтический, мучительный, про каких персонажей, какого жанра и т.д. Максимальное соответствие текста заранее осмысленному желанию читателя повышает градус «зачарованности».

Условность во многом работает на это так же, как в порнографии: все очищено от «искажений» реалистичности, все нарисовано жирными мазками, чтобы оставить чистую эмоцию, чистую физиологическую реакцию. Или, как здесь, чистую остроту драмы.

«Маленькая жизнь» начинается и живо, и реалистично — ровно настолько, чтобы успеть влюбить читателя в персонажей, и дальше очень медленно, сперва незаметно, начинает наращивать условность. Если несчастье — то трагедия, которая ломает жизнь. Если богатство — то баснословное. Если чувства — то сильные и яркие, а тонкая нюансировка только демонстрирует и смакует их остроту и глубину, но никогда не нарушает эстетику «психологизмом» (который мог бы вызвать не чистые радость или горесть, а смешанные чувства, что жестко избегается). Конечно, акцент на чистых чувствах. Контрастность выкручена до предела.

Главный герой красив — хотя он не верит в это, так он искалечен физически и душевно, — он так невероятно умен и талантлив, что все не перестают этому поражаться, он так много страдает, что сочувствие невозможно переносить (и очень скоро становится невозможно извлекать для читателя, к чему я в конце вернусь). Его окружают люди необыкновенно щедрые, благородные и любящие. Или чудовища, вышедшие за грань человеческого, — их бесчеловечность никак не рефлексируется, они точно так же выполняют свою функцию по отношению к героям и прячутся обратно за занавес.

В романе умышленно нет исторического контекста. Он предельно детализированно описывает жизни героев — их работу, их социальный круг, подробности их жизни, квартир, одежды, поездок, это детали ради деталей, lifestyle porn. Даже рассуждения о математике и искусстве, сами по себе умные, опосредованно выполняют эту же поддерживающую функцию — создать атмосферу, фон, который будет приносить удовольствие. Янагихара создает эту часть так же скрупулезно, с умом и на высоком уровне качества, как и все остальное. То же самое делается в фанфикшне (и в порно, и в любовных романах, и в хорроре): создается пространство, в котором читателю будет нравиться находиться. Автор располагает тебя включиться в текст психофизически, создавая явно безопасные декорации, которые обещают эмоциональный аттракцион, приключение чувств. Располагает к сладострастному восприятию текста — какого рода наслаждение бы не последовало за этим (шок — такое же наслаждение, как мы помним). Ты пускаешься в это, закрыв глаза и вверившись автору — иначе оно бессмысленно.


Слэш, чувствительность и интересы женщин

В фанфикшне существует распространенный жанр слэш, когда описываются гомосексуальные отношения между персонажами, которых зачастую не было в каноне. Вопрос, почему женщины пишут и читают слэш, как только уже не анализировался. Казалось бы, женское сообщество, нацеленное всецело на собственное читательское удовольствие, могло бы, наконец, начать рассказывать о себе. Вот и у Янагихары — в ее мире, созданном женщиной, почти нет женщин. Среди множества персонажей есть несколько второстепенных и третьестепенных — женщин, они еще более схематичны, чем остальные, и исполняют служебную функцию для внутреннего развития персонажей-мужчин. Поэтому, конечно, сразу вспоминаешь все великие истории дружб, в которых действуют только мальчики, а отождествляются с ними многие поколения людей любого пола. «Три мушкетера». Девочки, у которых нет девочковых ролевых моделей, вот это все. Однако выясняется, что со способами рассказывать о себе не все так просто.

Мне кажется логичным вот это предположение.

Генри Дженкинс утверждает, что привлекательность слэша для женщин — авторов и читателей фанфикшн — в том, что он переворачивает привычный гендерный порядок и позволяет ввести в поле повествования (осмысления, переживания) те конфигурации действий и эмоций, которые отрицаются или находят недостаточное выражение как в традиционных медийных репрезентациях мужского и женского, так и в самой повседневности: «Слэш противостоит наиболее репрессивным формам сексуальной идентичности и предлагает утопические альтернативы имеющимся гендерным конфигурациям». Так, слэш позволяет рассказывать истории о героях-мужчинах, с которыми привычно и легко отождествляться читателю любого пола — и притом наделять этих персонажей эмоциональностью и душевной уязвимостью, закрепленной в современной культуре за внутренним миром женщин.

Янагихаре, которая очистила свою сказку от всего — от реалистичности, от исторического времени, — был, кажется, необходим и этот прием, чтобы вплести внутренности читателя в свою историю.

По крайней мере в одном «Маленькая жизнь» точно делает то, что нам бы (в России особенно) хотелось, чтобы делала всякая современная история. Человеческая сексуальность для нее — дело второстепенное. В тексте регулярно упоминается или обнаруживается, что те или иные персонажи геи, лесбиянки, бисексуалы, эта часть жизни описывается буднично и между делом, все это просто есть, это просто часть жизни, не более значимая, чем другие. Эта линия продолжается очень последовательно, когда отношения Виллема и Джуда сначала выходят на уровень семейной пары, а потом, когда выясняется, что Джуд не может заниматься сексом, эта область оказывается не такой уж и значимой по сравнению с глубиной их привязанности, их дружбы. Это одна из самых прекрасных штук в романе, на мой взгляд, и, странным образом, тоже отвечает внутренней логике слэша. При несомненной важности порнографической функции, слэш больше сосредоточен на описании эмоциональных взаимодействий и утверждает превосходство не секса, но человеческой близости, в которой секс может быть одним из важных этапов раскрытия — но не собственно смыслом отношений.

Узнавание

Всем этим инструментарием Янагихара пользуется, но пользуется со своими целями.

Текст сосредотачивается на развитии травмы — очень анатомически точно и подробно, хотя и тоже опуская все, что могло бы вызвать иные эмоции, кроме чистого сострадания. Превращая героя в сложновыстроенный, но шаблон, автор позволяет читателю отождествиться с ним наиболее полно. Отношения Джуда и Виллема — травматика и человека, который любит его, — составляют кабину этого космического корабля, в которой читатель с удобством располагается с собственными чемоданами и чемоданчиками багажа.

Янагихара не отступает от своей педантичности нигде. То, как работает травма, описано детально, дотошно, внимательно, со всей возможной выразительностью. Читательское наслаждение от текста, сфокусированное всеми описанными выше способами, направляется на сострадание, цепляется за него крючком — и тащит.

Повествование вводит тебя в определенного рода транс (если ты ему позволяешь, разумеется). «Когда мы полностью захвачены текстом, мы больше не способны поместить его в контекст, потому что он и есть контекст, императивно диктующий условия своего восприятия, он нас абсорбирует», — пишет Рита Фелски. Остальной мир перестает существовать, зато правила невроза, если работают внутри тебя, если тебе есть, чем соотнестись, проступают так, как если бы твою жизнь составляли только они. В какой-то момент чтения ты понимаешь, что сочувствие к Джуду ты больше не способен из себя вынуть, но тебе и не до того — книга перестала быть для тебя про это, ты вообще находишься не в истории, история разворачивается под тобой, а твое сознание параллельно захвачено собственной историей отношений с другими людьми.

Я ни разу за книжку не плакала от жалости к Джуду, но пару раз да. И было это от жалости к себе. А потом к другим.

Тогда он взглянул на Джуда, и его охватило то чувство, которое он иногда испытывал, когда думал, по-настоящему думал о Джуде, о том, какая у него была жизнь: можно было назвать это чувство печалью, но то была печаль без жалости, печаль куда огромнее жалости, которая, казалось, вмещала в себя всех несчастных, надрывающихся людей, все незнакомые ему миллиарды, проживающие свои жизни, печаль, которая смешивалась с удивлением и благоговением перед тем, как люди повсюду изо всех сил стремились жить, даже когда им приходилось очень трудно, даже в самых ужасных обстоятельствах. Жизнь так ужасна, но мы все ее живем.

А еще потом ты «просыпаешься».

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 15 декабря

Кто тут был раньше

"Мы не первые", Эндрю Томас

Ну, начать с того, что эту книжку я читал в детстве, когда и английский не так хорошо знал. Помню, что она произвела на меня впечатление — но вот решил перечесть, чтобы освежить. И что вы думаете? Оказалось, она вполне годная — эдакий приятный научпоплит в духе нынешнего журнального, из того, что получше. Практически каталог необъясненных фактов и фактоидов из истории науки — преимущественно древней, понятно. Палеоконтакт и все дела, но это все и без меня знают. Но в моей жизни эта книжка описала полный круг, и вот об этом хотелось бы чуть подробнее.

В этот раз меня по-прежнему радовала искренняя, судя по всему, увлеченность и несомненно честное стремление автора мыслить «вне коробки» (как это происходит далеко не у всех «уфологов») и ставить правильные вопросы, не боясь общественного осмеяния. То есть — попытка играть за пределами поля, размеченного организованной наукой. Легко, разумеется, отмахиваться от него и прочих таких же увлеченных любителей как от дурачков и чудаков, но ведь никто не запрещает развлекать свой ум попытками ответить на эти вопросы, правда? Парадоксография — вполне, на мой взгляд, уважаемая традиция спекулятивной литературы, еще со времен великого трагического чудака Чарлза Форта.

Но вот что поражает в книжке, изданной в 1971 году: удивительное количество ссылок на русские и советские источники — от Брюсова и Горького до Горбовского и публикаций в «Литературной газете» конца 60-х. Что показывает нам знакомство автора с русским языком, как минимум (также он рассказывает местами о приездах в СССР и знакомстве, в частности, с Казанцевым).

С одной стороны — это вроде как спекулятивное пользование мало кому доступными источниками. Мы не станем подвергать сомнению его каталогизаторскую честность — он не выдумает источники и факты, он может неверно их интерпретировать, как это происходит в случае с канадским Магнитным холмом. Ну или склоняться к более выгодной для себя версии, как в случае с трактовками подвигов Рериха — он опирается на обычную официальную версию, санкционированную им сами и его присными (хотя, к его чести, здесь подробнее касается только «Чинтамани» — «камня Мории», который, при всем должном уважении, до сих пор непонятно откуда взялся у Рериха и непонятно куда потом делся: даже недавняя биография Вальденфельса об этом умалчивает).

А с другой стороны, в этом обилии русскоязычных источников ничего удивительного нет, если покопаться в биографии самого Эндрю Томаса. Которая не сказать, что слишком известна — например, про него знает только финская википедия, хотя он считается австралийском уфологом. Ну, про уфологию мы не будем, и без летающих тарелок в его жизни было немало занимательного.

Начиная с того, что не очень понятно, как его звали на самом деле (фамилия его пишется так, что подозреваешь, что он не Томас, а Томаш); некоторые русские источники называют его Андреем Павловичем, хотя вот финны считают, что он урожденный Альфред. И вроде как полностью его фамилия — Бонча-Томашевский. Вторая часть фамилии — пожалуй, единственная точка, в которой разные, но немногочисленные источники не спорят друг с другом. По официальной его биографии, завещанной потомкам его вдовой, он родился 23 июня 1906 года в Санкт-Петербурге. Хотя в биографических справках на некоторых его книгах годом рождения значится 1913-й. В 1911 году семейство переехало в Хельсинки, где его отец получил должность «гражданского инженера» в военно-морском ведомстве (тут становится понятно, отчего его знает только финская вики).

Дальше все становится гораздо для нас интереснее. Через год отца переводят, судя по всему, ревизором на другой конец Российской империи. Куда? Правильно — во Владивосток. Шестилетний ребенок прекрасно помнил всю жизнь 10-дневное путешествие по Транссибу. И все детство Томаса прошло во Владивостоке, о чем в подавляющем большинстве упоминаний об этом человеке умалчивается. Правда, владивостокскому журналисту Евгению Шолоху откуда-то известны обрывки его воспоминаний:

Как вспоминал Андрей Томашевский (Эндрю Томас), мальчишкой с родителями проживавший во Владивостоке до революции, который затем эмигрировал в США: «Недалеко от нашего дома стоял на сопке Народный дом, на балконе которого в те годы военный оркестр часто играл бравурные марши и обязательно вальс «На сопках Маньчжурии», польки, под которые в зале танцевали люди среднего достатка - мелкие служащие, молодые рабочие с завода и порта, солдаты и матросы с горничными и дочками небогатых купцов».

Но и тут все касаемо его личности неточно (ни в какие США никто, говоря строго, не эмигрировал). В 1917-м семейство намеревалось вернуться в столицу империи, потому что отец вышел в отставку и намеревался заниматься архитектурой, но империя неожиданно закончилась. Поэтому с 1922 года семейство живет где? Правильно — в Харбине, пойдя по пути всей восточной ветви русской эмиграции. Маньчжурия и стала основополагающим фактором, сформировавшим сознание Томаса, судя по его теплым упоминаниям о ней в разных его книжках. В Харбине он ходил в английскую методистскую школу, что определило его дальнейшую ориентацию на англоязычную ойкумену. В 1924 году семья переехала в Шанхай, где Андрей-Альфред-Эндрю и закончил школу. С 1927 по 1931 год он действительно жил в Штатах, но потом опять вернулся в Китай (потому что в Штатах началась Великая депрессия). В сентябре 1935 года, по его собственному утверждению, познакомился с Рерихом, заехавшим в Шанхай при своей последней странной экспедиции. В 1948-м Китай начал становится красным, и Томас уехал из Шанхая — уже надолго — в Австралию, где и прожил почти 20 лет. Там он стал масоном, кочевал по стране и ездил по миру, о чем сам нам рассказывает местами. В 1966 году переехал в Европу, затем в Штаты, а по миру ездил так, что завидки берут. Семь книг его опубликованы, несколько, по утверждению вдовы, — нет.

Вот такой вот интересный персонаж дальневосточной Атлантиды, чью жизнь кому-нибудь из владивостокских историков/краеведов/литераторов было бы неплохо исследовать по-настоящему, а не как я тут. Потому что историей родного города он незаслуженно обойден. И не надо мне рассказывать, что вы все это и без меня знали, потому что, совершенно очевидно, это неправда. Иначе давно уже написали бы сами.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 14 декабря

Шалость удалась!

«Гарри Поттер и Проклятое дитя», Джек Торн, Джон Тиффани, Дж.К.Роулинг

С момента выхода последней книги о Гарри Поттере прошло девять лет, и вот, наконец, появилась новая. Гарри Поттер, девятнадцать лет спустя (именно столько лет прошло по сюжету с того момента, как закончилась та, последняя книга). Четыре часа мне потребовалось для того, чтобы прочитать эту саму новую книгу – я в буквальном смысле не мог отложить книгу, пока не закончил. И это – главное, что я могу о ней сказать. Дальше – детали.

Зарекался ничего не писать про переводы – пожалуй, не буду и на этот раз. Просто, если вы еще не читали будьте готовы к профессору Злей (не скажу), Хоггварцу и шокогадушкам. Хотя, нет – сначала будьте готовы к тому, что это – пьеса (правда, не очень многолюдная, так что ее легко читать даже тем, кто пьес отродясь не читал). Хотя, нет – сначала будьте готовы к тому, что автор этой книги – не Дж. К. Роулинг: «мама» Гарри Поттера лишь придумала (не одна) то, что называется оригинальной историей (хорошая, кстати, история, хоть и с использованием бродячего сюжета – а какой сюжет не бродячий?), а уже саму пьесу написал Джек Торн. Ну, вот, а уже дальше – пьеса, Хогварц и шокогадушки.

Еще нужно сказать, что в книге поднимаются очень важные вопросы взросления, взаимоотношений отцов и детей, дружбы и предательства (боже, какая пошлость!). Неожиданно, правда? То есть, все как обычно – борьба добра со злом; к новым приключениям спешим, друзья; любовь как главная магия…

Но все это, конечно, не очень важно. И можно сколько угодно обсуждать качество этой книги (или, скажем, нового фильма про Индиану Джонса), дело-то не в качестве. Я, конечно, уже вырос из того возраста, в котором штурмуют магазины или кинотеатры, но – вот, пожалуйста, четыре часа, оторваться не мог. Чего и вам желаю.

Шалость удалась!

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 13 декабря

Он снова сбежал

"Роковая Музыка", Терри Пратчетт

10 фактов о:

  1. Сьюзен живёт в интернате для девочек и носит уродливое форменное платье.
  2. Сьюзен обладает даром незаметности.
  3. У Сьюзен убойная логика. В смысле, реально, она очень логичная.
  4. У Сьюзен непослушные белые волосы с одной чёрной прядкой.
  5. Сьюзен любит читать. Например, "Логику и Парадокс" Вольда.
  6. Родители Сьюзен погибли, когда она была совсем маленькой.
  7. Сьюзен считает, что мир должен быть справедлив и жить по определённым правилам (и вообще она мой друг).
  8. Сьюзен не любит историю, потому что люди по кругу совершают одни и те же ошибки, а это Нелогично.
  9. Дедушка Сьюзен (Лезек, папа её папы) — крестьянин запредельной бедности. Её второй дедушка... Сьюзен не помнит, что мама о нём рассказывала. Точно помнит, что что-то рассказывала, но вот что именно?
  10. Ах да. Так вот. Второй дедушка Сьюзен — Смерть.

Факт о Смерти:

  1. Он снова разочаровался в своей жизни, и захотел получше понять людей. И пошёл в народ. Так что вакансия Смерти освободилась. И поскольку теперь у него есть наследница, туда стало затягивать Сьюзен. Вот и познакомились.

Немного о музыке:

Есть мнение, что слушающие монахи, которые пытаются разобраться в устройстве мира, прислушиваясь к его истории, однажды услышали, с чего всё началось...

Впрочем, дело не в этом, а в том, что один бард, встретил гнома и тролля-музыкантов, и зашли они в старинный (и изрядно подозрительный) магазинчик инструментов, и бард, незадолго до того раздолбавший свою арфу (если честно, это тролль на неё сел), увидел там гитару...

Нет, лучше скажу прямо.

Пять!

Шесть!

Пять-шесть-семь-восемь!

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 12 декабря

Некрупный кусочек свободы

Проза Михаила Эммануиловича Козакова

Да, это папа актера Михаила Михайловича Козакова – настолько теперь погребенный под своим суперизвестным сыном, что даже Google выдает информацию про сына и только про сына, пока не вобьешь отчество его отца.

В постсоветские времена был переиздан, кажется, всего лишь два раза – один раз в компании с сыном, и один раз – отдельно, избранно, но избран был, скорее всего, хорошо и интересно: рассказы и повести только 20-х годов. Каков был массивный роман про революцию, который Козаков писал с конце двадцатых и до самой своей смерти в 1954 году, а также пара книжек и десять пьес неизвестно о чем, теперь узнают только совсем уж любопытные отыскиватели, а другим, наверное, и не надо.

А в двадцатые – всем, кому хотелось, еще было много чего можно: за литературу почти не сажали и не особенно подвергали ее народно-критическому анализу на предмет правильной и достаточной идеологичности, еще запросто можно было эквилибрировать на неустойчивых формалистских площадках и жонглировать жанрами, стилями и читательскими настроениями.
Вот и Михаил Козаков очевидно от души, с явным вкусом и практически без политической оглядки писал свои вещи, несколько эксцентричные, гротескные, грустные и порой тяжело ранящие душу – про евреев и нэпманов, совслужащих и бывших дворян, про то сумбурное, нищее, драматичное время, похожие одновременно на... да лучше не проводить никаких параллелей – уж слишком многие тогда писали похоже, но писали хорошо. Наверное, потому что писали они более-менее свободно, и открывались им обширные перспективы (как литературные, так и социальные – пусть и оказавшиеся впоследствии миражами), и получали они явное удовольствие от процесса.

Довольно скоро многие (да почти что все) были убиты как писатели, многие – и как люди тоже, но тот краткий период лихорадочной свободы все-таки подарил нам обширный корпус своеобразнейших книжек, и Козаков со своими историями о маленьких людях и их маленьких и огромных трагедиях – он там занимает пусть и не главное, и не особо заметное, но вполне заслуженное место.

Голос Омара Постоянный букжокей вс, 11 декабря

Радужные города

Три стихотворения Гилберта Соррентино

Возможно, один из романов Гилберта Соррентино (19292006), американского прозаика, поэта, литературного критика и педагога, войдет в нашу программу "Скрытое золото ХХ века" в 2018 году, а пока — несколько его стихотворений.


* * *

Где радужные города,
о которых мы грезили? Хриплый голос застрял
в голове. В самой

середке сердца. Таков признак
яви: человек начертан
на фоне тусклых седых городов,

изобретенных нами. Он тщится
быть на виду и быть понятым.
Голос его (что есть проза)

как раз о том, не только голос,
но всё о том, что голос его
есть проза. Луна не черна,

но пусть бы и так. Она не
видна. Проза все длится, она
творит свою явь, которая:

место создать, где,
мы грезили, место найдется
для радужных

городов! Это место
для голоса, что
толкует о голосе,

что толкует о собственной яви. О своем
знаке яви. Где же
лунные города, что нагрезили мы,

сочли возможными
вратами в явь? Луна
пусть была б и черна. Она не видна.

* * *

Мир это пламя, мир
пламе-
неет, считает он, а кому-то

рыбка в воде золотая, пестрые
пылкие камешки не пропускают
свет, что оплачен и

солнечен: мир, мир, исправь
это, выдай смысл, придай смысл
пламени. Старый Грек

это видел, не ошибся в своей
стихийной физике: поток, теченье,
доказана его физика ныне. Всемирное

пламя, я, Соррентино, о нем говорю
иногда как о пламени, чаще всего
как есть: глубинная серость. И

далее. Читай это, читай, говори
об этом с бережным синтаксисом, всякая вещь
горит, рассыпается в прах за оконными стеклами.


Анатомия

Кое-какие области сердца мрут и мертвы.
Они умерли.
Их ни исторгнуть, ни вернуть к жизни.

Не тревожься сделаться цельным.
Они умерли, спускайся во тьме
посидеть с ними время от времени.


Перевод Шаши Мартыновой

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 10 декабря

Из-под масок

"Архив Долки", Флэнн О'Брайен

С порога влобовую скажу: среди многих прекрасных подарков романа "Архив Долки"*, последней большой прозаической работы О'Брайена, есть один, который мне, возможно, дороже прочих. И, в частности, поэтому про сюжет романа ни в коем случае нельзя вываливать никаких спойлеров. В "Архиве Долки" О'Брайен небывало, невероятно для всего себя прочего откровенен о себе самом. Ближе к тому, кем О'Брайен был "на самом деле" как человек, он ни в одном своем высказывании не подходил, а для человека его натуры — настолько ранимой, самоедской, с постоянным стробоскопом неполноценности/сверхполноценности, да еще и для неуехавшего представителя ирландской богемы ХХ века под сенью Джойса — это настоящее испытание. Читая этот текст, я поневоле затаивала дыхание: О'Брайену уже давно все равно, что думают о нем его читатели, но никак не отмахнуться от чувства, что застенчивый, замкнутый, очень горестный внутри себя паяц, не стаскивая с головы колпака, внезапно меняется в лице посреди очередной сатирической тирады и обращает свои стрелы и дротики на себя самого. Роман написан от третьего лица, быстро становится ясно, что на все происходящее мы смотрим глазами Мика, а не Хэкетта**, и именно Мик — альтер-эго автора, пусть автор до самого конца и не признается в этом целиком (Де Селби — его суперэго, простите за этот кухонный фрейдизм; кто в романе ид автора — оставлю решать вам). Я до конца не верила, что О'Брайен вообще способен себе такое позволить, но биография, написанная Кронином, подтвердила: способен-способен. Вряд ли О'Брайен знал, что через пару лет после окончания возни с "Архивом" его самого не станет, и потому считать это предсмертной исповедью не стоит вовсе. Да и в переписке и в многочисленных разговорах с издателями и друзьями об этом романе О'Брайен старательно делал вид "я не я и шапка не моя", но зная все, что мы теперь можем знать об авторе и его методе, понятно, что шапка все-таки его.

Что же до прочих подарков, их тут навалом. Привет старым друзьям и идеям из "Третьего полицейского" — и совершенно плевать на закулисную историю этого привета: да, О'Брайена до конца его дней удручал отказ издателей опубликовать "Полицейского" (мы-то теперь знаем, какую офигенную штуку они проморгали) и он потаскал оттуда то, отчего не готов был отказаться навсегда. Привет старому Дублину и окрестностям, легендарной топографии, речи, обитателям; весело-горько в очередной раз видеть сложную любовь О'Брайена к атмосферному явлению "Джойс" и его неустранимым последствиям для литературного восприятия того времени. Да и сам Джойс, как всем, кто читал об "Архиве" хоть что-то, известно, в "Архиве" имеется, живой и невредимый, хотя О'Брайен — из все того же неисповедимого своего к Джойсу отношения — наделил его парой несуразных комичных черт. Привет невообразимым барочным кудрям письменного стиля О'Брайена, которыми он во всех своих романах высмеивает выспренность и высокие котурны ирландского возрождения и бузит против них как против воплощения дурновкусия. Привет католицизму, ирландской набожности, христианским представлениям о добродетели и пороке — и О'Брайеновскому отношению ко всему этому, едва ли менее сложному и неоднозначному, чем у Джойса. "Архив Долки" — самое чеховское из всех высказываний О'Брайена, и потому привет парадоксу, ради которого, как мне кажется, этот роман написан: как возвышенные ангелические замки в голове у отдельно взятого человека, опрятно выстроенный гладкий мир/миф рушится, как карточный домик, о будничные, комические в своей пошловатости обстоятельства, и как умозрительный героизм и спасительство трогательны рядом с обыденностью, куда более могучей и полновластной, чем любые царства фантазии. Что эти самые царства, впрочем, не обесценивает. В этом и парадокс.


*Ожидайте издание на русском языке в июне-2017, в рамках программы Додо Пресс/Фантом Пресс "Скрытое золото ХХ века".

**О'Брайен очень любил собак и вообще животных, открыто гордился, что умеет легко налаживать с ними общение, находить общий язык. Последнего пса О'Брайена звали Хэкетт.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 9 декабря

Космические камни

«Мама, не горюй!», Саша Галицкий

Это такая книжка об общении со стариками, которую не получится просто прочесть один раз. Она коротенькая и страшно емкая, и предназначена для того, чтобы держать на столе и открывать всякий раз, когда вы чувствуете, что дух ваш ослаб и нет никаких сил держать себя в руках со старыми родителями. Всё потому, что она исходит из одного очень простого, как все основные вещи, знания, которое автор добыл, работая учителем резьбы по дереву в доме престарелых. Это знание делает нам больно, поэтому мы успешно прячем его от себя.

Саша Галицкий пишет о вещах, которые поначалу звучат жутковато. Так не принято говорить. Не принято говорить: старики — это инопланетная раса. Врите им. Манипулируйте ими. Не воспринимайте их, как полноценных людей. Принимайте за них решения. Не слушайте, что они говорят. Не пытайтесь построить с ними отношения, как будто они не старики. Держите внутреннюю дистанцию — как если бы вы были ученый и собирали космические камни, и у вас была необходимая техника безопасности, вы — только в специальных перчатках, камни — только в непроницаемой упаковке. Иначе никак, иначе повредишь и себе, и им.

Но чем дальше читаешь, тем больше понимаешь, что все, что тебя коробит, — от твоего собственного малодушия. Людям, которые живут с ощущением бессмертия, очень трудно смириться с существованием стариков. Хочется сделать вид, что это просто такие очень вздорные люди, которые почему-то ведут себя странно и неприятно. Хочется чувствовать обиду, потому что это, хотя и очень тяжко, все равно легче.

Ну, потому что страшно, всем страшно. Каждый раз. В какую честную панику подростков вгоняет двадцатилетие, потом тридцатилетие, и так далее? Теперь надо представить, что больше ничего не осталось. Это очень неприятно, но иначе нам неоткуда вынуть из себя сострадание, которое необходимо, чтобы не сойти с ума от боли и злости со своими же родителями, которые внезапно перестали быть теми людьми, какими мы их знали в детстве и вообще очень долго.

Старость — это третье агрегатное состояние, не дети, но и не взрослые. Старость — это стагнация, необратимые изменения восприятия. Старость — жизнь с фактом своей близкой неотвратимой смерти, наступление которой ты чувствуешь на себе в прямом эфире. Конечно, все меняется. Конечно, очень многие вещи перестают иметь значение. Конечно, ты уже инопланетянин для всего, что происходит вокруг, и говоришь на другом языке. Почему, на каком, как это устроено и что нам с этим делать — об этом и пишет Саша Галицкий.


Заказать «Мама, не горюй» Саши Галицкого в Онлайн-лабазе

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 8 декабря

Чужие среди нас

"Чужак в чужой стране", Роберт Хайнлайн

Сокращенную версию я читал лет тридцать назад, только не знал тогда, что она сокращенная. А некоторое время назад руки дошли и до полной. Заодно и переиздали ее.

Как «Дзэн» Пёрсига и некоторые другие книжки «Чужак», будучи прочитан вовремя, ставит на место голову. Такой набор у каждого сознательного читателя свой, ясное дело. Но мало того — как и «Дзэн», «Чужак» относится к книгам, формирующим ценности поколения. Проблема лишь в том, что поколение, для которого ценности Валентайна Майкла Смита и Джубала Харшо имели смысл и были собственно «ценностями», похоже, отмирает. Ценности остаются, конечно, но — уделом одиночек. Массе предназначены тренды и скрепы.

Надо вместе с тем признать, что либертарианский комплект идей, который Хайнлайн вложил в «Чужака» (и я, само собой, далек от мысли утверждать, что их придумал он — он просто изложил их в художественно убедительной форме устами крайне симпатичных персонажей), в культурном коде Запада пророс — как минимум, толерантностью. Роман теперь считается просто классикой, а не возмутительным богохульством и гимном противоестественному разврату. «Противоречие» вроде бы снято.

На территории ре-фе, меж тем, оно остается в силе: страна неуклонно откатывается к махровейшему средневековью, поэтому «Чужак» не утратит своей остроты и актуальности никогда. При условии, конечно, что его будут печатать, чего издатели последнее время не делают. Так что есть серьезное опасение, что полной версии романа на русском мы не увидим.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 7 декабря

Когда нет практики доступных развлечений…

«Ваш Николай», Леонид Шваб

На днях была вручена литературная премия Андрея Белого. Перед тем, как перейти, собственно, к победителю (в номинации «Поэзия»), несколько слов о самой премии, чья история поистине прекрасна. Вот так описывает возникновение премии знаменитый писатель, один из родоначальников ленинградского самиздата и один из основателей «Клуба 81» Борис Иванов (чужими словами):

Первое вручение премии состоялось в декабре 1978 года. Приведу краткий рассказ об этом событии из моей статьи о Викторе Кривулине.

«Конец декабря. В угловом доме по улице Рылеева, в квартире искусствоведа Юрия Новикова, за зашторенными окнами (квартира находилась на первом этаже) собрались петербургские неофициалы – поэты, прозаики, философы... Не забуду ощущения странности всего того, что мы готовили, и главное – настроения собравшихся, публики честолюбивой, нетерпеливой, речистой и вдруг притихшей, как перед литургией. Почти из ничего – круглого столика, трех стульев, расставленных вокруг него, бутылки водки с тремя стопками и огромного яблока, купленного к этому вечеру Борисом Останиным на Кузнечном рынке, – создалась декорация торжественного действа, которое войдет в историю. Кажется, именно ветер истории глушил тогда минутные настроения собравшихся и непроизнесенные реплики. Герои торжества – поэт Виктор Кривулин, поэт и прозаик Аркадий Драгомощенко, философ культуры Борис Гройс – тоже были захвачены общим настроением.

В тот вечер "часовщики" впервые проводили вручение Премии Андрея Белого, которая, как впоследствии выяснилось, оказалась первой (!) в истории России независимой литературной премией.

Виктор Кривулин первым держал ответную речь. Он говорил о наступлении нового времени, когда деление русской литературы на "первую" и "вторую", официальную и неофициальную, казавшееся очевидным, закончилось. Говорил, как всегда покачиваясь на стуле: "Нет двух культур, культура одна, и этот наш вечер, возможно, ближе к ее сущности, чем другие широко обставленные действия". И далее о том, что составляло смысл его творчества, о самой премии: "Каждая отмеченность абсурдна. Но, выбирая между закрытостью и отмеченностью, мы выбираем второе... Это и есть подлинное культурное бытие – то, что находится между законченной артикуляцией и аморфным существованием вещей..."»…

А теперь, собственно, о победителе в номинации «Поэзия» - премию получил замечательный поэт Леонид Шваб, которого я вам очень рекомендую читать, и как можно больше.

***

Звезда-лейтенант освещает дорогу звезде-казначею

Бессмысленная порча имущества

Имеет смысл когда трагедия беззлобна

Вот гора Абдельдил вот гора Небольшой Человек

Телефонная станция без присмотра

Все разом кричат и едят помидоры

Долина приводит к воде

Старшеклассники скинувши обувь

Гуляют парами по мелководью

Чайки командуют флотом беда миновала

***

Не будет тайн но будет перечень приспособлений

Живой уголок однорукий солдат беспокойная дева

На каждом событии акт о приемке товара

Снаружи жилой пятиэтажный дом

Внутри безупречный вокзал или кинотеатр

По номеру паспорта видим достаток семьи

Казначейство выходит в народ

Деньги пахнут укропом

Малыми жизнями управляет маленький самолет

***

Не в самом деле сирые бессмертны

Секунды времени равняются котлетам

В жилых кварталах тишина

На автономных генераторах оранжевая плесень

Как вдруг начинается движение масс

Последнее предупрежденье

Кому сказать я вас люблю

Когда я вас люблю

Когда нет практики доступных развлечений

Зачем быть артистом

Это жизнь в теплых тонах

Реальное распределение благ

Ну и, как говорил по другому поводу Велимир Хлебников, «и так далее».

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 6 декабря

Смерть и налоги

"Мрачный жнец", Терри Пратчетт

Раскрою вам профессиональный секрет. Не свой, разумеется.

Есть такие штуки в арсенале инструментов Смерти — жизнеизмерители. Они похожи на песочные часы, и в них течёт оставшееся время жизни каждого существа. Если их перевернуть, кстати, то время течёт снизу вверх, его такими шалостями не проведёшь.

А у Смерти в жизнеизмерителе нету ничего. Такой вот славный рабочий бонус. И вдруг ему подарили жизнеизмеритель, в котором есть время. Потому что должна быть сменяемость власти и все вот эти, знаете ли, либеральные лозунги. И у Смерти появилось время и оно стало тут же утекать.

Так что Смерть забил на работу и отправился его бездумно тратить.

То есть работать устроился.

А пока Смерть там стал подмастерьем крестьянина за шесть пенсов в неделю (он же умеет обращаться с косой), старикашка-волшебник Ветром Сдумс задумал умереть.

Ещё одна производственная тайна — когда Смерть отлынивает, люди вовсе не перестают умирать. Просто их души перестают уходить в другое пространство и болтаются на перепутье. И в этой переходной точке образуется пробка и духи начинают творить всякие непотребства. К счастью, волшебники — народ привилегированный, так что Сдумс просто вернулся в своё тело.

И пошёл выяснять, какого хрена происходит.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 5 декабря

Родина отпихнула

"Свежо предание", И.Грекова

“Родина отпихнула меня ногой и сказала: околевай, где знаешь.
Но мне негде больше околевать”.

Написанный во времена оттепели (уже, впрочем, подходившие к своему концу), роман отправился в стол и оттуда был вынут только в начале 90-х (да и то, если мне память не изменяет, не в России, а до России добрался лишь к началу нулевых). Вероятно, даже в 60-е так называемая “еврейская” тема не проходила сквозь довольно просторные ячеи цензурной сети... Антисталинизм – проходил, свободомыслие более-менее пролезало, даже формализм протискивался, а вот евреи – никак.

Если коротко, то можно так сказать об этом романе – саге: увлекательно об ужасном. Писатели тогдашней крепкой школы умели создавать-придумывать истории так, чтобы написанное о непростом читалось запросто и с интересом – собственно, они именно истории создавали, а не тексты. И не очень-то важно, о чем: об ударных стройках, взаимоотношениях внутри трудовых коллективов, о чистой и светлой любви (хоть бы и к родине, которую тогда писали с Большой Буквы). А в лучших книжках помимо верхнего слоя увлекательности всегда можно было найти и начинку с нюансами – хоть бы тот же «глубокий психологизм», как тогда выражались. Или какие-никакие (дозволенные) гуманистические идеи, и даже немножко философии абстрактного порядка.

Да, так почему роман «об ужасном»… Потому что это – история жизни почти обычного советского интеллигента из еврейской семьи без четкой национальной идентификации, коих (и семей, и интеллигентов) были миллионы. Впрочем, им про национальность регулярно напоминали, и почти всегда неинтеллигентно. Если такую историю честно написать, то она как раз ужасной и получится. Время охвачено эпически: жизнь героя уместилась как раз в самый страшный период: с десятых годов ХХ века до пятидесятых, а уж насколько страшным было место, не мне вам рассказывать. Пусть лучше И.Грекова вам расскажет.

Уже прошло 1105 эфиров, но то ли еще будет