Книги и чудеса в Культурном центре ЗИЛ

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция
ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Мы в эфире с 15 апреля 2014 года. Без перерывов.
Мы говорим о книгах, которые нам дороги, независимо от времени их публикации.
Мы рассказываем вам о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Наши букжокеи (или биджеи) и их дежурства:

Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

Все эфиры, списком.

Подписаться на еженедельный дайджест.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 23 января

Поищем мамонтов

"Последний мамонт", Владимир Березин

Нет, я не могу понять, всерьез ли посвятил свою книгу Владимир Березин “советским исследователям и ученым – палеонтологам, геологам и полярникам, морякам и летчикам”. Книга – концептуально зыбкая, читателя путает; он, бедный, то верит, что она всерьез, то временно в этом разуверивается – но отвлекающей романтики в книге много, жажды знаний, дальних странствий и опасных приключений – хоть отбавляй (да и не только жажды – собственно, знания приобретаются, странствия осуществляются и приключения тоже имеются). И непонимание читателем писательского замысла раскрывает просторы для читательской фантазии – и насчет замысла, и насчет именно что сюжета, по которому главный герой ищет то ли живого, то ли не очень мамонта, а на пути к искомому находит много чего еще, включая мертвых и живых людей. Дело происходит в советские времена, в нелучший их довоенно-военный-послевоенный период, но автор читателя во времена погружает эпизодично, манипулируя то посконной былинностью, то имитацией стиля дремуче-пафосной тогдашней литературы, то аккуратно, почти незаметно ерничая по этим вот всем культурным поводам.

Однако ж, пока способствующие употреблению полярной литературы морозы не сошли на нет, книжка просоответствует погоде; и настроение, ей вызванное, позволит поглядеть в окошко, за которым бесится метель, со смутной тоской по несбывшимся экспедициям.

Кадриль-с-Омаром Гость эфира вс, 22 января

Уиллард и его кегельбанные призы

Додо Magic Bookroom (2016)

ISBN:
978-5-864-71744-8

Купить 280 Руб.

Непостижимая воля божества

"Уиллард и его кегельбанные призы", Ричард Бротиган

И вновь с нами рубрика "Кадриль с Омаром": в гостях у "Голоса Омара" — наш постоянный читатель, знаток и любитель театра и литературы, Люба Яковлева.


О чем "Уиллрад" Бротигана? Этот вопрос возник на встрече "Оптика и музыка Ричарда Бротигана", состоявшейся уже в минувшем году и посвящённой книге "Уиллард и его кегельбанные призы". Тогда я не смогла ответить — пришла неподготовленной, пришла потому, что пришла, — желая разметить вешками свой путь к книге в надежде на помощь тех, кто уже подошёл близко-близко к Бротигану и откуда-то оттуда подающих сигнал, мол, иди, ничего не страшись. Теперь я уже могу ответить на вопрос.

Про присутствие божества в мире и про оставленность и неприютность.
У меня всё сложилось: и сон, откуда взялся образ бесстрастного, но разного Уилларда, подходящего к золотым и серебряным храмам. И то, как царственно восседал Уиллард среди кегельбанных призов, как он являлся и сиял.
Стремление к атрибутам божественного запустило таинственный механизм разрушения судеб братьев Логанов, у которых не было ничего, кроме побед в кегельбан.
Непостижимая воля божества, определяющая случайность любой случайности, уберегла одних и привела к гибели других.
А другие — как раз самые воплощённые и полнокровные, самые настоящие, самые не-картонные и не плоские персонажи романа — придавленные той сложностью, которой обладает проживание любви напополам, потихоньку отворачивающиеся от регулярности и устроенности, заданности обычной жизни (что показано в книге смешно, нелепо и немного обидно, а вот почему обидно, я говорить не стану), так вот, другие прекращают быть из-за этой случайности.
И я плачу о них. И я плачу о древних греках. Почему? Они умерли.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 21 января

Чего ты ржешь?

"Язык шуток. Анализ игры слов", Делиа Кьяро / The Language of Jokes: Analysing Verbal Play, Delia Chiaro

Британское издательство "Раутледж" занимается изданием научных и научно-популярных книг по гуманитарным дисциплинам примерно с середины XIX в., в бэк-листе у этих людей 70 с лишним тысяч титулов, по пять тысяч титулов в год одних только книг печатают. Вообще история "Раутледжа" достойна какой-нибудь Би-би-сишной документалки: в 1836 г. компания началась с провального тиража некоего путеводителя, зато набрала обороты за счет пиратской печати "Хижины дяди Тома", что позволило заплатить 20 тыс. фунтов сэру Эдварду Булвер-Литтону, невероятно популярному в те поры писателю, за эксклюзивные права на 35 его книг. К слову, это Булвер-Литтону мы благодарны за выражения "Перо сильнее меча", "всемогущий доллар" и некоторые другие, а также за одиозный теперь уже беллетристический зачин "Стояла темная бурная ночь".

Так вот, среди многочисленных серий "Раутледжа" есть серия "Интерфейс", посвященная функции, собственно, языка в литературе, и вот в этой серии я откопала небольшую монографию о языке шутки, опирающейся на игру слов. Мне много лет интересна тема устройства смешного: почему, с какой целью и в каких обстоятельствах люди смеются, как устроен смех в одиночку и коллективный ржач, что он меняет внутри человека, как срабатывает или не срабатывает внутри одной культуры и между разными, как меняется со временем и пр., и пр. Ну и, конечно, интересуют меня и прикладные стороны этой темы, поскольку переводить смешные книги — самое любимое мое занятие.

Делиа Кьяро — лингвист с мировым именем, академически занятая аккурат бытованием шутливой игры слов в разных языках, задачами перевода шуток и их культурной обусловленностью. Понятно, что многое из ею объясняемого интуитивно очевидно, однако такие работы, когда уже сколько-то провозился на практике с задачей, полезны и хороши умением автора систематизировать и обобщать эмпирику. Порядок наводить. И Кьяро это прекрасно удается, и, хотя, разумеется, эта книга не претендует на полноту, в ней есть замечательные схемы (!) устройства некоторых шуток и анекдотов, не самые очевидные примеры сильно завязанных на культуру того или иного (европейского) языка словесных трюков и как с ними можно обращаться в переводе, классификация (англоязычных) шуток по их формальному устройству (нарративные, стихотворные, формульные, а внутри этих категорий — более частные), а также контексты, письменные и разговорные, в которых игра слов уместна — и почему.

И, конечно, море пользы от этой книги — еще и в прилагаемом списке литературы. Он вызывает одновременно восторг и ужас — как любые списки литературы, которые немедленно хочется осилить.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 20 января

Литература на задворках империи

"На краю русской речи", Александр Лобычев

У нас периодически проходят "вечера ночи за чтением дальневосточной прозы" (была такая передача на Приморском радио - объявлялась зловеще-домашним голосом диктора Зары Улановской) - по случаю доставляемых с исторической родины книжек. Дальнейшее, видимо, интересно тем, кто осведомен в вопросе.

Лобычев был моим первым редактором и старшим коллегой по издательству "Уссури" (тому много лет назад), и я никогда, наверное, не забуду классического диалога, состоявшегося у него при мне с кем-то, когда этот кто-то, явно не в теме, спрашивал:
- А вот Буковски - он о чем пишет?
- А ни о чем, - ответил добрый Саша. - О чем тут? А о чем вся настоящая литература? О жизни. - И гадко хмыкнул при этом.

Какие-то Сашины статьи, читанные порознь, меня в свое время не поражали, а тут они удивительным образом сложились - наверное, действительно литкритика требует продолжительных монологов, а не кратких выплесков эктоплазмы. "На краю русской речи" состоит из трех частей. если брать с конца, то:

- Часть примерно про Японию. Вполне легитимные и в своем праве версии прочтения Юкио Мисимы, Харуки Мураками, Сэйса Нотебоома и Ясунари Кавабаты - они спарены между собой, там прочерчены маршруты, которые, вполне возможно, не вполне очевидны, но отзывают литературоведческой "географией воображения", которая так прекрасна была у Гая Давенпорта, к примеру, или Манука Жажояна (это лишь самые любимые мои странники, есть и другие, понятно). Хотя даже Лобычев не убедит меня, что Мисима - не гиперактивный графоман...

- Часть про литературу русской диаспоры (Китай и далее везде). Очень увлекательно, при том что написано в служебном жанре развернутых рецензий: Арсений Несмелов, Ларисса Андерсен, Лидия Алексеева, Янковские... Это самая, пожалуй, цельная часть, что и объяснимо - тут уже история, хоть и не до конца кодифицированная. Не сказать, что Саша в ней первооткрыватель - скорее регистратор, но его тексты будят желание знать все то, о чем он пишет, а это, наверное, главное. Жалко, что мало.

- И, наконец, первая, вроде как главная часть, половина книги. Она погружает в причудливый заповедник восточно-сибирской и дальневосточной литературы. Тексты, в нее включенные, написаны в разное время и с разными целями - это надо понимать сразу, потому что они крайне неоднородны. Например очерки "человеков-в-тексте" - эдакие портреты писательских проекций - очень получились: Геннадий Лысенко, Борис Казанов, Юрий Кашук, Владимир Илюшин, Илья Фаликов, Анатолий Бочинин, Вячеслав Протасов, Вечеслав Казакевич - эти из лучших. Кого-то я знал как авторов и людей, кого-то нет, но тут они живые для меня все. И видно, что автор их всех очень любит. А вот про Ивана Шепету, например, почему-то получилось скучно, его после Сашиного текста читать не хочется. Уж и не знаю, в чем тут дело.

Кого-то нет вообще - я все же, наверное, ждал еще чего-то осмысленного про Александра Романенко, Александра Радушкевича, Юрия Кабанкова. Без них в книжке как-то пусто. Без множества прочих, до сих пор нынешних - нет, а без них - да.

Лучше всего видно, что Саша - все-таки человек 1970-х годов, - по его обзорам, и ДВ-прозы, и "Серой лошади". Обзоры - дело известное, вот там как раз и есть бестиарий, хотя спасибо за то, что вообще напомнил о том, что такое было. Но с ними, я так понимаю, легко работать - да и читать их несложно было в прошлом веке, а сейчас многих и вовсе уже незачем. А вот "Серая лошадь" - иной коленкор. Тут все вышло как-то наспех и, боюсь, без особого понимания предмета. "Лошади" - они все ж актуальные, живые, с ними нельзя как с историей, как с "кашуковской мастерской", по-моему. А может, все оттого, что "Лошадь" - все ж не школа и не монолитное нечто, оно дробится и рассыпается на совершенно разнородные искорки разного накала. И системы координат, куда весь этот фейерверк вписывать, у автора, похоже, пока нет. То есть, мне кажется, тут нужен другой подход и другой метод осмысления, анализа и синтеза. И главное - нельзя свысока и не стоит торопливой скороговоркой. Тут наш автор, как видно, чего-то недодумал. Впрочем, сдается мне, даже этот провис показателен и поучителен. Вот на этой зловещей ноте позвольте откланяться и вернуться к нашим безнадежным предприятиям.

Аня Синяткина Постоянный букжокей чт, 19 января

История продолжается

«Дом, в котором», Мариам Петросян

«Дому, в котором» уже восемь лет, и за это время в русскоязычном пространстве не появилось ничего даже близко подступающего по способности преломлять и закручивать вокруг себя реальность. Она, словно сделанная из темной материи, неизмеримо плотнее окружающего пространства. Что я об этом думаю, я уже как-то раз здесь докладывала, но жизнь любой по-настоящему сильной истории — долгая, и она продолжает нарастать сама собой.

«Дом» немедленно сплотил вокруг себя фанатов — людей, которым мифообразующий язык книги попал в сердце и через которых начал воспроизводить сам себя в материальной действительности. Игровое пространство Дома выплеснулось в Наружность, и еще ждут своего исследователя эти настоящие стаи — их игры, их жизнь, их культура.

История продолжается, и издательство Livebook понимает, что читатели «Дома» — настоящие соучастники этого мира, его парламентеры и сказочники, которые несут историю дальше. Я все это пишу как раз потому, что вышло новое издание книги — с иллюстрациями фанатов. Здесь и рисунки к «Дому» Эи Мордяковой, теперь уже известного книжного иллюстратора, которые стали в свое время ее дипломной работой, и магические картинки Наиры Мурадян, украшавшие предыдущее трехтомное издание, и работы многих других авторов — в том числе, созданные в процессе игр и конкурсов в фэндоме — сообществе поклонников книги. Каждый такой книжный проект, которых не очень много, но появляется, — на мой взгляд, важный шаг к тому, чтобы изменение роли читателей в жизни книги, которое уже очевидно на западе, и культура соучастия становились все более и более видимыми и у нас.

А еще в книжке есть глава, которая никогда раньше не публиковалась, — там очень смешной эпизод с новой воспитательницей в Доме и значимый эпизод с Табаки и Лордом, подвязывающий некоторые нити, остававшиеся в финале. Это тоже небольшой, но яркий и греющий подарок поклонникам — особенно в силу неожиданности. Никто ведь уже не ждет, что законченный роман получит продолжение, и Мариам твердо настаивает, что не имеет замысла его создавать.

Но, парадоксальным образом, эту историю есть кому жить дальше и так.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 18 января

Дети страшных лет России

«Пятеро», Владимир Жаботинский

Очень сложно писать про книгу, которая при чтении вызывает восторг. Но не написать о ней нельзя – знаю, что многие ее не читали (многие, правда, читали), так что – простите, текста будет мало, и он будет бессвязным. Зато искренним.

Для начала – два слова об авторе. Владимир (Вольф) Евгеньевич (Евнович) Жаботинский родился в Одессе, умер в Нью-Йорке, а похоронен в Иерусалиме. Он был идеологом сионистов-ревизионистов, создателем Еврейского легиона и нескольких еврейских организаций, сторонником жестких мер в отношении арабов, пропагандистом иврита, полиглотом, другом Корнея Чуковского и – так уж вышло – великим писателем. Небольшой роман «Пятеро» считается одной из лучших его книг.

По сути, это – рассказ о еврейской семье (еврейские писатели предпочитают романы о семьях) на фоне бушующей истории начала ХХ века. Действие происходит в Одессе – пять детей семейства, с которым поддерживает дружеские отношения автор, избирают пять разных путей и, как и положено в великом литературном произведении, олицетворяют пути, по которым пошло российское еврейство – это звучит ужасно скучно, но от книги Жаботинского в прямом смысле невозможно оторваться. Магию, которой обладает его, по большому счету, простой язык, я (не литературовед) объяснить не могу. Возможно, все дело в честности, с которой Жаботинский пишет о времени и о людях, которые делали это время, в отсутствии пафоса, в грустном юморе и – да, чего уж, – в любви, в которой он не отказывает своим героям, в каких бы ситуациях они не оказывались и какими бы ни выходили из них. Это – его народ, и другого у него нет, и не надо.

Но «Пятеро» - это, конечно, не только книга о семье. Это еще и очень тонкая и, при том, жесткая книга о времени. И смысловой центр ее – восстание на броненосце «Потемкин», которое окончательно ломает и без того шатающийся мир. Жаботинский очень точно и очень страшно описывает, как «глупые, неопытные, молодые, мы не предвидели, что хорал его [восстания], начавшийся набатом, в тот же вечер собьется на вой кабацкого бессмыслия...» Ужасно, но снова и снова литература начала ХХ века оказывается до дрожи актуальной.

«Пятеро» Жаботинского – великий роман о треснувшем времени и о людях, которым довелось жить в этом времени. То есть, по сути, о нас с вами. Ведь, так вышло, у России не было не страшных лет.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 17 января

Сверка с реальностью

"Псевдонаука и паранормальные явления. Критический взгляд", Джонатан Смит

Английское название дословно звучит как "Псевдонаука и экстраординарные притязания паранормального. Набор инструментов для критически-мыслящего". Книга действительно представляет собой набор инструментов.

В предисловии автор говорит, что совершенно неравнодушен к паранормальному. Ведь как было бы круто, если бы Действительно работала кроличья лапка и подкова над дверью, если бы люди могли читать мысли других, манипулировать предметами на расстоянии и договариваться с Богом о каких-то благах. В надежде, что хоть что-то из широкого спектра развлечений, предлагаемого Дорогим Мирозданием, окажется правдой, Джонатан стал исследовать и проверять все на свете.

Всё на свете это:

- пограничные явления или явления, необоснованно причисленные к паранормальным (снежный человек, летающие тарелки, акупунктура, лунатизм, медитации и йога и т.д.)

- простые суеверия (магические заклинания, счастливые рубашки, число 13, черная кошка и т.д.)

- паранормальные закономерности (хиромантия, карты таро, нумерология, астрология и т.д.)

- паранормальные силы (телекинез, экстрасенсорное восприятие, предсказание судьбы, лозоходство и т. д.)

- простые энергии (энергия Ци, гомеопатия, целительное прикосновение и т.д.)

- разумные силы и сущности (духи, оборотни, карма, судьба и т.д.)

- сущности, связанные с загробной жизнью (переселение душ, призраки, общение с умершими)

- сверхъестественные сущности (лечение с помощью внушения, религии)

В огромных подробностях все эти загадки рассматриваются в книге с научной точки зрения. Джонатан дает нам личный набор инструментов: вопросы, ведущие к развитию критического мышления, и учит нас ими пользоваться.

Он берет каждую загадку вселенной и вертит ее перед нами и требует, чтобы мы сверились с реальностью, подумали о том,

ПОЧЕМУ следует верить, что это правда? В каждой маленькой главе он по несколько раз просит нас самих придумать примеры того, как можно развить какую-нибудь идею, чтобы она стала казаться сверхъестественной, на какие явления ссылались бы не критически мыслящие люди, как можно оспорить некие утверждения, какие примеры определенного типа мышления и логических ошибок можно привести.

Снова и снова, под опекой Джонатана, мы отвечаем на вопросы:

1. Достоверны ли источники

2. Надежна ли логика рассуждений

3. Подтверждается ли сообщение достоверными научными данными

И даже если ДА, то мы продолжаем думать:

1. Может ли это быть природной особенностью или странностью мира статистики?

2. Может ли это быть ошибкой восприятия или просто обманом?

3. Может ли это быть ошибкой памяти?

4. Может ли это быть эффектом плацебо?

5. Может ли это быть сенсорной аномалией или галлюцинацией?

И должна вас предупредить о том же, что говорил Гарри Поттер в Методах Рационального Мышления (ПРОЧИТАЙТЕ ЭТУ КНИГУ):

- Я… я предупреждал… каждый раз, когда я говорил тебе о силе, я называл цену. Я говорил: ты должен признавать свои ошибки. Я говорил, что это будет самый сложный для тебя путь. Что каждый, кто хочет стать учёным, должен принести жертву.

Реальность может отличаться от того, во что мы привыкли и нам хочется верить.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 16 января

Книжки по погоде

Цикл “Зов полярных широт”: “Семьдесят градусов ниже нуля”, “В ловушке”, “Трудно отпускает Антарктида”, “За тех, кто в дрейфе”, “Точка возврата”, Владимир Санин

“Лишь тот выживет в полярных широтах, кто десять раз в них погибал”.

Пока некоторые россияне содрогались от постновогоднего жуткого холода, я сидел у камина – впрочем, без подобающих ситуации трубки, грога и пледа – но зато читал литературу, соответствующую погоде. А, точнее, ее превосходящую по уровню температурных лишений, климатических страданий и профессионального героизма.

Советский писатель Владимир Санин с 1975 по 1982 год написал пять повестей про советских полярников обоих полюсов. На самом деле он написал больше (люди героических профессий – это вообще был его конек), но эти пять сложились в цикл, поскольку там сквозные герои (несмотря на то, что полюса – разные). Ленивым можно все пять не читать, а прочитать первую – “Семьдесят два градуса ниже нуля” и последнюю – “Точка возврата”. Они все, в общем-то, про одно и то же, но эти две самые, что ли, эффектные. А одно и то же – оно, тем не менее, не однообразно, это “одноитоже” – это каждый раз – попытка рассказать, зачем люди (и какие разные люди) добровольно и даже с энтузиазмом идут, плывут и летят на Крайний Север и столь же Крайний Юг, и как они разруливают разнообразные критические (даже более того – потенциально-фатальные) ситуации. Санин добрососвестно снабжает каждую историю предысториями-биографиями ее участников, донося до читателя незатейливое умозаключение: все люди – разные (даже хорошие), все по-разному (и зачастую неожиданно) ведут себя, столкнувшись с возможной гибелью, все заслуживают понимания (но не все – одобрения), а природа-мать не терпит слабаков, подлецов и нахалов.
Однако ж это простодушное нравоучение, заключенное в несложную форму-фабулу – работает! Героико-катастрофическая концепция в руках (точнее, в пере) писателя Санина как-то нивелирует функцию идеологическую и благородно оправдывает пафос преодоления непреодолимого, победы себя над собой и вообще всего хорошего над всем плохим.

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 15 января

Вспомнить все

Наши эксклюзивные непериодические новости

Они порой не очень новы, но все нам по-своему дороги.

Еще в октябре словарь сленга Джонатона Грина (53 тысячи статей, «500 лет вульгарных выражений», 600 долларов за новое бумажное издание) стал открытым и бесплатным веб-сайтом. Это вам в копилку ресурсов.

Ну и мимо этого нового ресурса мы никак пройти не можем: некоторое время назад группа читателей начала аннотировать два романа гениального Алана Мура — «Голос огня» и «Иерусалим». Хотя материала там пока относительно немного и будущим переводчикам его на русский они не сильно помогут (а там есть с чем помогать), будем надеяться, что чуваки этой затеи не бросят.

О пользе лекарств: израильско-американская писательница Эйлет Уолдмен (некоторым известная как жена писателя Майкла Шейбона; оба они издавались по-русски) публикует свою вторую документальную книгу «По-настоящему хороший день». В книге — результаты ее месячного эксперимента по лечению микродозами ЛСД своих перепадов настроения. Вряд ли, конечно, книга выйдет по-русски — согласно доминирующей доктрине, русским женщинам не нужно становиться лучшими матерями и женами.

Еще из интересных новинок: вышла книга английского биолога Билла Шатта «Съешь меня: естественная и неестественная история каннибализма». Вот, теперь и вы живите с этим знанием.

И вот увлекательное для тех из вас, кто любит игры с языком — ну, или утешительное для тех, кого вводит в творческое отчаяние «непереводимость»: омонимия китайского языка превратила его использование в магический ритуал и породила такие табу, какие нам, говорящим в большинстве своем на европейских, и не снились. Невольно на память приходит старый студенческий анекдот востфаков о 12 способах произнесения слова «хуй» с разными интонациями.

Мария По́пова отыскала в архивах оригинал манифеста Дениз Левертов о поэтике (и некоторые другие редкости и артефакты): «Я убеждена, что поэты — те инструменты, на которых играет сила поэзии… Я убеждена, что каждый пробел и каждая запятая суть живая часть стихотворения и выполняют свою функцию. И то, как делится строка, есть функциональный элемент, очень важный для жизни стихотворения…» Это был маргинальный комментарий к спорам о поэзии и переводе.

Из многих потерь последнего года одна для нас особенно горестна — и осталась русской публикой практически незамеченной: Энтони Кронин, ирландский писатель, поэт, мемуарист, литературный герой. Незадолго до смерти, говорят, он повернулся к жене и сказал: «Я достаточно сделал, чтобы оправдать?» Фразу он не закончил, но, кажется, мы понимаем, о чем он.

Какое-то время назад тут заговорили о книжных ворах, так вот у нас для вас новости — в Канаде из магазинов целыми полками выносят романы Харуки Мураками. Самого автора это не останавливает, скорее наоборот: его новый роман «Убить командора» в двух, по традиции, томах, выходит 24 февраля.

А здесь Пол Остер, только что выпустивший 900-страничный роман «4 3 2 1», рассказывает о своих любимых и нынечитаемых книгах. Из всех, ему подаренных, кстати, он больше всего ценит рассказы Бабеля — эта книга, собственно, и сделала его писателем. Ее ему подарили на 17-летие.

Ну вот, пожалуй, и хватит нас читать — лучше вернитесь и сами к своей недочитанной книжке. Прекрасных вам страниц.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 14 января

Медитация на зависть

"Песни драконов", Владимир Динец

Этот эфир можно было бы, вообще-то, свести к одной умеренно длинной фразе: эта книга прописана тем, кому в детстве не хватило Джералда Даррелла, а заодно и в целом тем, кто через книги приникает к лучшей, самой безмятежной стороне своих юных лет. Динец, судя по этому тексту (я не читала его ЖЖ во времена ЖЖ), — такой же счастливый полоумный маньяк всего живого на этой планете и самой этой планеты как пространства для сломя-голову-маневра, каким был Даррелл (и Кусто, и Дарвин, и Хейердал, и некоторые очевидные другие).

Тексты влюбленных маньяков читать целительно и вдохновенно — если абстрагироваться от зависти, неизбежной при таком чтении у любого, свободного от совсем уж клинических неврозов и фобий. Впрочем, эти же тексты — и свойства этой самой зависти — полезны для доопределения собственных магнитных линий жизни, через отрицание. Нет сил как прекрасно мотаться робинзоном по миру, да не просто так, а вслед за путеводной звездой неутолимого предметного интереса, однако отчетливо понятно и другое, не менее полезное: если с твоей жизнью этого не происходит, значит, твоя путеводная звезда и твои магнитные линии устроены иначе.Такое понимание тоже ценно.

Тем не менее, для тех из нас, кому не показано по внутренней генетике спать под звездами на тайных горных плато, куда нога человека до сих пор ступает после дождичка в четверг, красться нагишом по бразильским джунглям за редким ленивцем, нырять с маской в китайских озерах-старицах в наблюдениях за местными кайманами, выживать в чукотской тундре святым духом, бегая за исчезающим куликом, и ухлестывать за боливийскими девицами по дороге к заповеднику, где водится особый крокодил, показаны вот такие книги и это особое безумие, каким, скажем честно, все еще жива эта планета вообще и наш биологический вид в частности.

Динец написал вполне личную, темпераментную и по-даррелловски увлекательную книгу, со множеством фотокарточек, в т.ч. цветных. Это отчет о диссертационных подвигах, посвященных исследованию специфического брачного поведения у семейства крокодиловых (аллигаторов, кайманов и, собственно, крокодилов). Из этой книги я узнала прорву фактов об этих пресмыкающихся, и меня совершенно не тревожит степень их практической применимости к моей отдельно взятой жизни. Именно это небеспокойство меня отдельно чарует в ощущениях от подобных книг, его можно считать признаком прекрасности той или иной книги в жанре нон-фикшн. И, конечно, много чего нового, в т.ч. и практически применимого, я узнала о нескольких десятках стран (и устройстве широко понимаемого эко-туризма в них), где побывал Динец и которые щедро и бодро описывает.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 13 января

Где-то там

"Прага", Артур Филлипс

Слов нет. Правда - нет слов. Нету. "Прагу" я когда-то читал сутки практически не отрываясь - и понимаю, что она не заслуживает такого марафонского прочитывания, но оторваться не мог. Слова потом критики - наверное - еще скажут, тогда, возможно, через фильтры будет легче принять какой-то угол зрения, но один на один с текстом такой глубины и силы - это, доложу вам, жутко.

Будущее так ярко, что впору носить темные очки. При том, что будущее это - всегда где-то не здесь. А, скажем, в Праге. И "почему прошлое — чаще чужое, не свое – на нас так действует?" Загадка памяти, да? Потому что прошлое для нас последние лет 15 - всегда чье-то еще. "Не дай вам бог родиться в эпоху перемен"? Хуйня. Не дай вам бог вообще рождаться. Для рождения никогда не было хороших времен, если уж на то пошло.

И мы этим "плохим временам" всегда будем завидовать: Парижу 20-х, Сан-Франциско 60-х, Берлину 80-х - не знаю. Когда что-то происходило. Или наоборот: когда не происходило ничего и была "настоящая жизнь". Недаром герои, поигравшие в "ключевой момент истории", в каком-то месте этой книги о просто-человеке в просто-истории припоминают, что последние лет 300 кто-нибудь из мыслителей с ретроактивным лазерным зрением принимается ностальгически стенать: "Вы не видели настоящей жизни, если не жили до...<подставить событие по желанию>". Хуй там. Видели. Жили. It's now. Вот она. И что?

Поскольку мозг живет своей жизнью даже при чтении, всю дорогу я не мог отделаться от того, насколько м-мм... неправ в своем пропагандистском запале был когда-то этот "мудрец с озера иссык-куль": не бывает "манкуртов", не бывает "иванов-родства-не-помнящих". Просто время не даст им появиться, не успеют. И если Айтматов в свое время не сообразил, что "память народа" может существовать и в виде издательского бизнес-плана тоже, - так это он просто мелкий шрифт внизу страницы читать не умеет.

...А через некоторое время после того, как я об этом подумал за чтением, на страницах "Праги" возникла киргизская проститутка.

Аня Синяткина Постоянный букжокей чт, 12 января

Комната Смеха настоящего ирландца

«Архив Долки», Флэнн О'Брайен

Если «Третий полицейский» — это путешествие в царство мертвых на велосипеде, то «Архив Долки» — неспешная трамвайная прогулка по остросюжетному абсурдному парку развлечений, солнечным днем, с пинтой пива в руке. Вот Комната Страха — пещера под водой, где можно поспорить с Блаженным Августином собственнолично (только осторожно, а то, как мы все помним, каких только несусветных склок не бывает между приятелями, не сошедшимися во мнениях по поводу Августина — у иных до дуэли доходило). Горки тоже имеются — не слишком крутые, в самый раз, чтобы повеселиться на очередном скате. А вот Комната Смеха, где каждый встречный — живое зеркало, причудливо искривленный человеческий нарратив.

Этим зеркальным лабиринтом выстраивается безумный альтернативный мир «Долки» — безупречно, лампово ирландский, мир, центр которого, разумеется, местный паб. Мир, где Джеймз Джойс жив, отрекается от «Улисса» и желает стать иезуитом. Где безумный изобретатель Де Селби собирается уничтожить мир, откачав из него кислород, а пока регулярно встречается для оживленной высокодуховной беседы с мертвыми Отцами Церкви, которых он нашел способ призывать с того света. Где полицейский сержант, просвещенный в Молликулярной Теории, протыкает коллегам шины на велосипедах, чтобы спасти их от страшного процесса перемешивания молекулами с машиной (знали ли вы, что местный почтальон уже на 81% велосипед?).

В этом вот мире наш главный герой, рассудительный и деятельный молодой человек по имени Мик, вполне ненадежный рассказчик — берет на себя миссию по спасению мира, а параллельно разбирается с собственной романтической коллизией и изобретательно улаживает несколько побочных интриг. Конечно, с блеском. Кажется.

Если в «Третьем полицейском» совершенно очевидно, что сама ткань реальности распадается на кусочки и перемешивается в весьма неуютном и тревожном порядке, то здесь единственный достоверный (и то с натяжкой) знак этого — свидание с Августином, остальное же происходит в бесконечных (прямо восхитительных) разговорах за выпивкой, что придает всему оттенок игрушечности. И все же этот сумасшедший зеркальный мир рассказов о мире, и сам приключающийся в нем Мик (такая «нетка», как у Набокова, непонятная сама по себе штуковина, которая обретает смысл и форму, только если отразить ее в зеркале) — сложносочиненное искривленное отражение реальности, которое любопытно разглядывать так и эдак, которое приглашает играть. Здесь все пронизанное игривой фантазией О'Брайена, текущей повсюду свободно и бурно, его острой насмешкой, и от этих завихрений духа, который веет в «Архиве Долки» для собственного развлечения, читатель получает гору удовольствия. Здесь легко смеяться.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 11 января

Побег от эскапизма

«По следам Ван Гога. Записки 1949 года», Мария и Давид Бурлюки

После того, как семейство Бурлюков в начале 1920-х оказалось в Америке, им потребовалось более двадцати лет, чтобы утвердиться на новом месте (в Новом Свете) – будучи родоначальником русского футуризма и одним из самых плодовитых художников-авангардистов, считая себя тем, кто открыл Маяковского (известно, что Бурлюк в прямом смысле «продюсировал» поэта, платя ему полтинник за текст), и вообще едва ли не главной фигурой нового русского (aka российского) искусства, Давиду Бурлюку пришлось в прямом смысле открывать для себя, завоевывать Америку. Завоевание завершилось заслуженной победой художника, и в 1949 году он, в сопровождении жены Марии, смог отправиться в Европу, по следам Ван Гога. Все время путешествия Мария вела подробный (иногда – слишком подробный) дневник, который в результате и стал книгой – книгой. И, более того, совершенно уникальной книгой.

«Наконец-то мы идем по следам Ван Гога. Друзья спросят: почему не Сезанн? Почему не Ренуар или Боннар? На этот вопрос легко ответить. Мы всегда должны помнить даты нашего рождения и рождения наших родителей. Ван Гог и Гоген родились соответственно в 1853 и 1848 году. Мой отец появился на свет в 1857 году: Сезанн – в 1839…» - лукавит Бурлюк, объясняя выбор гения, по следам которого предстоит путешествовать. Но потом, естественно, все же проговаривается: «Когда Гоген покидал своего одноухого друга в Арле, он отметил, что Винсент все еще продолжает экспериментировать. То, что в то время с точки зрения современников казалось слабостью, ахиллесовой пятой, с годами стало бессмертной твердыней, подобной башне, для всех художников, кто ныне пытается сбежать от эскапизма в реальность. Из этого трио [Сезанн, Гоген, Ван Гог] Ван Гог – самый реалистический, самый разнообразный в своих темах и практически универсальный в своей недолгой попытке отразить разнообразие граней жизни…»

А дальше начинается, собственно, дневник Марии Бурлюк, и это – удивительное чтение. Прежде всего, потому что текст Марии Бурлюк – идеальный репортаж. В своих поисках (а текст, конечно, лучше было бы назвать не «По следам…», а «В поисках…») супруги не просто посещают места, которые задолго до них посещал Ван Гог, - они находят людей, видевших и общавшихся с художником, они пытаются погрузится в его жизнь, почувствовать то, что чувствовал он. И оказываются в зазеркалье – сравнивая виды, написанные Ван Гогом, они фиксируют их же, переживших годы и войны. Фиксируют – в тексте Марии и рисунках Давида. Поразительный опыт – не уверен, что кто-нибудь когда-нибудь предпринимал такое сравнение – не фотографий тогда/сейчас, а именно живописных переживаний.

Ну и, к тому же, Мария Бурлюк кропотливо собирает бытовые подробности – она описывает еду и посуду, цвет стен и шум ветра, она всматривается в окружающих людей и уделяет внимание не только их одежде и словам, но – глазам: будете читать, обратите внимание на описания этих глаз. Ну, и так далее.

И, конечно, нельзя не упомянуть обилие иллюстраций – маленькое издательство Grundrisse наполнило книгу картинами Ван Гога, Бурлюка, старыми открытками, автографами, репринтами журналов и газет. Рассматривать эту книгу – отдельное удовольствие.

И последнее. Тираж этой книги – 700 экземпляров. Не прозевайте.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 10 января

Морщинистый мозг — отличный мозг!

"ПОЧЕМУ ДЕВОЧКИ НЕ ХУЖЕ МАЛЬЧИКОВ разбираются в математике и еще 40 историй о человеческом мозге", Лоран Коэн

Вообще изначально меня привлекла обложка со смешными картинками и надписями типа "морщинистый мозг - отличный мозг", "мозг никогда не спит" и "мозговые волны не могут стоять на месте". Ну и феминистское название, конечно. Кроме того, я не сразу разглядела слова "разбираются в математике" и так далее.

Книга разбита на шесть частей.

1 - истории про память
2 - истории про детей
3 - нравоучительные истории
4 - истории про то, что мы видим
5 - просто истории))
6 - медицинские истории и полезные советы

Истории про память
Мы узнаем, что очень редко встречаются популярные в фильмах сюжеты, когда человек забывает всю свою прошлую жизнь. Куда чаще после травмирующего события человек не помнит именно отрезок, включающий это событие.
Мы узнаем, что можно заставить себя забыть о травме.
Мы узнаем, что можно (и как именно можно) корректировать воспоминания.
Мы узнаем, почему люди не в состоянии вспомнить, что с ними происходило в возрасте до двух лет, хотя казалось бы именно тогда мы активнее всего учимся и узнаем новое. И узнаем, помнят ли дети в возрасте до двух лет, что с ними недавно происходило.
Мы выясняем, что происходит с мозгом во время дежавю.
Мы изучаем память у птиц и животных. Как птицы находят свои же заначки на зиму, если распихали их в тысячи разных мест? Правдива ли поговорка "слоны ничего не забывают" (elephants never forget)?
Таки формируются ли у нас новые нейроны и как их формировать поэффективнее?
Как менять свою реакцию на стресс?
Почему некоторые люди справляются с травмирующими воспоминаниями сами, а некоторых это погружает в пост-травматическое расстройство и без многих лет психотерапии не выкарабкаться?
Почему некоторые дети более склонны к депрессии и другим нарушениям психики и насколько на это влияют их родители? (спойлер: влияют-влияют)

Истории про детей
Мы узнаем, понимают ли дети-билингвы, еще до того, как учатся говорить, что слышат два разных языка.
Мы узнаем, с какого возраста полезно смотреть телевизор ))
Мы узнаем, отличается ли мозг математически одаренных детей от всех остальных, коррелирует ли это с полом и доступностью образования.
Мы узнаем, кто больше виноват - учитель или гены.
Мы узнаем, чем объяснить гениальность аутистов (и в чем именно она заключается).
Мы узнаем, в чем благотворность видеоигр (и каких именно).
И наконец мы узнаем, как влияют диеты на мозг.

Нравоучительные и не всегда приятные истории
Мы узнаем, откуда берется эмпатия и можно ли ее взрастить интеллектуальным усилием.
Мы узнаем, как связано отвращение моральное и физиологическое.
Мы узнаем, от чего возбуждается темпоропариентальная область коры головного мозга (спойлер: от попытки проникнуть в мысли других людей и оценить их поступки с позиции нравственности)
Мы узнаем, как на приговор влияет то, когда судья поел.
Мы узнаем, что люди с параличом лица все же могут улыбаться.
Мы узнаем, что на самом деле значит "смех без причины" (спойлер: расстройство эпилептического характера)
Мы узнаем, что смеяться от щекотки могут почти все животные, что смеяться и улыбаться от простой коммуникации могут тоже многие (например младенцы или крысы), но чем более развит мозг (а в восприятии юмора участвует добрая половина разных зон мозга), тем более тонкий юмор человек считает смешным (что логично и всем известно), и следовательно вечные весельчаки, извините, туповаты.

Истории о том, как мы видим
Мы узнаем, что мозгу неважно — видим мы предмет или представляем его.
Мы узнаем, что обычно мы слышим вовсе не те звуки, которые человек произносит. А вот если мы одновременно на него смотрим, то слышим их совсем иначе!
Мы узнаем, что можем воспринимать посторонние предметы, как части своего тела.
Мы узнаем, какие именно черты чужих лиц мы склонны присваивать.
Мы узнаем, как можно астрально путешествовать :)
Мы узнаем, способен ли видеть мозг слепых.

Просто несколько историй
Мы узнаем, могут ли люди, постоянно параллельно пользующиеся разными электронными устройствами (то есть, мультиисполнители) лучше проходить тесты на переключение между разными видами заданий.
Мы узнаем, сколько таки дел одновременно (ну ладно, не одновременно, а очень-очень быстро переключаясь между ними) мы можем выполнять, и о скольких штуках одновременно думать.
Мы узнаем, как умение читать меняет наш мозг.
Мы узнаем, чем отличается мозг человека, поддерживающего консерваторов, от мозга человека, поддерживающего либеральные идеи. (спойлер: большее количество серого вещества в зоне сингулярной коры сдвигает человека к либерализму)

Медицинские истории и полезные советы
Мы узнаем, какие части мозга быстрее всего поражает болезнь Альцгеймера (спойлер: у каждого свои, но у всех наиболее загруженные)
Мы узнаем, что есть люди, у которых нарушена парадоксальная стадия сна (она же REM-стадия, когда мы видим сны, но тело неподвижно), они физически реагируют на действия, которые им снятся, и чаще всего это действия связанные с агрессией. И все это может быть признаками болезни Паркинсона или дегенеративных заболеваний нервной системы.
Мы узнаем, зачем нам стучат молоточком по коленке.
Мы узнаем, как на нас влияет смена часовых поясов.
Мы узнаем, что такое "двойное зрение" и живут ли одноглазые люди в плоском мире.
Мы узнаем, что такое писчий спазм и почему (и у кого) он бывает в губах.
Мы узнаем, как живут люди, не ощущающие вкусов и запахов.

А по названию казалось, что книжка будет про феминизм, эх.

Уже прошло 1113 эфиров, но то ли еще будет