Книги и чудеса в Культурном центре ЗИЛ

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция
ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Мы в эфире с 15 апреля 2014 года. Без перерывов.
Мы говорим о книгах, которые нам дороги, независимо от времени их публикации.
Мы рассказываем вам о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Наши букжокеи (или биджеи) и их дежурства:

Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

Все эфиры, списком.

Подписаться на еженедельный дайджест.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 27 июня

Пиф-паф-ой-ёй-ёй

"Охота на свиней", Пер Кристиан Ерсильд

Одного шведского бюрократа назначили на должность главы комитета по истреблению свиней в Швеции. Начать он решил с острова Готланд (для Шведов это как для нас Байкал – чистое и заповедное, практически святая святых), и пытается там договориться с властями, организовать скотобойни, поставку свиней и прочие занудные процессы.

Книга написана в формате дневника.

Ерсильд вообще сатирик, поэтому не особо переживайте об истреблении свиней, просто следите за тем, как он то думает, как бы убить их побольше и наиболее простым способом, то переживает, что сходни, ведущие в бойню, не подходят для хрюшек – бедняжки могут запнуться и сломать ногу. Негодует, что сын кинул кошку в навозную кучу, ведь надо быть добрее с животными!

Так же, как о политике и бюрократических проволочках, он рассуждает и о своей семье, жене и трех детях.

Он пытается контролировать свою жизнь и работу, но в одном месте его ждут многочисленные препоны, задержки сроков, многостраничные отчеты, исчезновения коллег и остальные "нормальные", привычные процессы, а в семье его так же ждет невозможность контролировать своих детей, необходимость прислушиваться, договариваться, учитывать чужое мнение и чужое право решать.

Очень легко и непринужденно описано.

Очень печально и жизненно.

То есть, смешно.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 26 июня

Не хочу на маяк

"Холодная кожа", Альберт Санчес Пиньоль

Это не то чтобы прямо вот ужастик. Потому что ожидание ужаса (которое традиционно является самым ужасным для читателя) длится страниц от силы двадцать, а потом уже сразу сам ужас начинается, причем настолько концентрированный, что к нему быстренько привыкаешь и далее на него не отвлекаешься, а просто следишь себе за развитием кроваво-конфликтных взаимоотношений двух миров: человеческого и не очень. Уже после того, как я добрался до конца, выяснилось, что автор помимо того, что пишет книжки – еще и антрополог, так что стало ясно, откуда растут ноги, точнее, ласты его нечеловеческих героев-ихтиандров: в строго научном мире нет места для расбушевавшейся фантазии, и, соответственно, никаким ихтиандрам места нету, а, если ты не сухой кабинетный очкарик, то страсть как хочется это место отыскать, пусть и не в натуре, а хотя бы в своей голове. Главный персонаж сбегает от проблем на сильно удаленную метеостанцию, но тут-то как раз самые проблемы для него и начинаются… Всегда мне хотелось пожить на каком-нибудь сильно изолированном маяке или в научно-антарктическом поселке, занимаясь регулярным и несложным ремеслом зажигателя путеводных звезд или контролера погод, а в промежутках духовно-философически совершенсвоваться и творить какую-нибудь нетленку, а вот после этой книжки немножко расхотелось: а ну как там кто-нибудь чужеродный на меня повылазит?.. Потом я про книжку забыл, и уединения захотелось снова. А тут вот вспомнил – и опять расхотелось.

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 25 июня

Общество укрепления дружбы ирландских и французских литераторов

Наш книжно-литературный концерт о двух берегах Кельтского моря

Сегодня мы решили немного прищуриться, читая книжки, а заодно прижмурить уши (или что еще там с ними делают, когда прислушиваются). Поэтому вот: на нашем пюпитре и в нашем юпитере — Ирландия и Франция. А кто, как никто, символизирует литературу обеих этих стран? Правильно, Сэмюэл Бекетт:

А это почти вся гениальная пластинка, записанная в 1966 году, — «Макгаурэн произносит Бекетта»:

Ирландского актера Джека Макгаурэна сам Бекетт считал одним из лучших актеров для своего театра; ну а помимо него, в записи участвовало трио Бекеттов, где сам Сэмюэл исполнял партию на гонге (это его единственное записанное музыкальное выступление, хотя в жизни он был неплохим, говорят, пианистом). Если повезет, вы его здесь услышите:

Ну а это — один из лучших (и самых смешных на свете) фрагментов из «Моллоя» — о сосании камушков, конечно:

Читающего и поющего Джеймза Джойса мы вам уже показывали (и, кажется, не раз), но вот кое-что новенькое: бюст Джойса читает кусок «Финнеганов»:

Вообще, история про Финнегана — это и есть воплощение ирландской литературы, музыки и самого духа Ерландии:

Вот, на всякий случай, правильная версия:

А есть и такая интерпретация:

Известные электронные прог-рокеры «Мандариновый сон» даже записали некогда сюиту по мотивам романа Джойса:

Начитанные были ребята. А вот, для коллекции, и веселая группа с названием «Финнеганов помин»:

Но ошибкой было бы думать, что в России Джойс остался не воспет. В 2004 году Анри Волохонский, Владимир Волков и Леонид Федоров записали целый альбом — он так и называется, «Джойс»:

Как ирландскую литературу во многом определяют известные поминки, французская по-прежнему находится под впечатлением от дружбы Поля Верлена и Артюра Рембо:

На «Экспериментальной фабрике Вишала» сделали так, что под Рембо, кстати, можно танцевать (наверное):

Но это далеко не единственное произведение, вдохновленное великим торговцем оружия (не только в смысле известного высказывания о том, что «книга на полке — ружье без патронов»). Рембо, к примеру, пел Роберт Уайэтт:

А Джон Зорн посвятил ему целую пластинку:

В 2014 году поющий поэт Эрик Андерсен записал еще один трибьют великой французской литературе — альбом под названием «Тень и свет Альбера Камю»:

Вот одна из композиций с него:

Еще одна фигура, по-прежнему вызывающая всеобщую оторопь, — профессиональный уголовник и гениальный поэт и драматург Жан Жене. Воспет ли он? Воспет — Джастином Вивианом Бондом, как минимум:

Вообще Левый берег Сены — место удивительное, недаром о нем — эта песня Аляна Сушона (с почетными упоминаниями некоторых литературных героев):

И под занавес, по традиции, — песня Жюльена Клера (по совместительству — мужа французской писательницы Элен Гремийон) на стихотворение классической французской романистки и поэтессы Марселин Деборд-Вальмон, вот это:

Она, между прочим, тоже о письме и литературе:

В общем, не стоит отчаиваться, написанного хорошо еще много. Главное — не бросайте чтения. С вами был Голос Омара.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 24 июня

Что есть сказать дождю?

"Городок и город", Джек Керуак

Ожидаем по-русски в издательстве "Азбука" когда-нибудь в этом году, вероятно.


"Городок и город" — хронологически второй роман Керуака, написан в 24-27 лет (первый, "Море мой брат", в 20), "Суета Дулуоза" — последний, в 46. В промежутке — громадная жизнь, и человеческая, и писательская, и, возможно, это здорово, что читаю я Керуака строго в беспорядке, и вот сейчас пришло время "Городка".

Это огромный роман, в смысле и объема, и размаха времени действия, и обилия судеб. Это Керуак до-боповой-просодии, Керуак, тягающийся с Вулфом, традиционный по формальному обустройству текста, но уже совершенно родной в своем чуть ли не античном контрасте и фонтане чувств, когда ни одно существительное не обходится без эпитета (и не одного), когда поэзия пролезает в текст через абзац, когда люди ведут себя иррационально, и автор совершенно не собирается за них извиняться (и правильно делает). В этом романе — весь я, говорил Керуак, и его там, как Вишну, много-много инкарнаций, он раздал себя десятку персонажей, и потому "Городок и город" — 3D-голограмма Джека-человека.

Моя осторожная, но преданная любовь к Керуаку с этой книгой лишь упрочилась, и меня нисколько не заботит, что это "не тот Керуак, который Керуак-прям". По этой книге даже те, кто почему-то не считает его могучим писателем, просто обязаны уже наконец увидеть, что до фига он писатель — не то чтобы Керуака заботило, держат его за писателя люди нынешних поколений или нет. Это скорее для нас, читателей, измученных нарзаном высказыванием, зарефлексированным сто пятьдесят раз, важно. В "Городке и городе" Керуаковская святая непосредственность, отсутствие всякой рисовки ("смотри, смотри, читатель, как я сейчас отставлю ножку!", "смотри, как я могу тройной тулуп, а!", "смотри, вот эта фигня — метафора вон той фигни, которая в свою очередь аллюзия на во-он ту фигню и еще две косвенных; круто я, а?"), великолепно бесстыжая, никак не дозируемая вот эта фонтанность покупают меня с потрохами. На всякий случай: я, как мы понимаем, ничего не имею против глубоко прошитой символами и отсылками прозы, сколь угодно эшеровско-кляйновской по картинке, но на территории романа-стори мне дороги лихорадочные цельные высказывания, где автор полностью растворен в тексте и не имеет с ним почти никаких субъект-объектных отношений, это мальчишеский прыжок ласточкой со скалы, когда ни отец, ни девчонки не смотрят, строго для собственного удовольствия и из личного ухарства.

"Городок и город" — семейная сага о родном городке Керуака Лоуэлле (в романе Гэллоуэе) и многодетной семье Мартинов. В непосредственном времени романа проходит лет десять, но вместе с реминисценциями старших Мартинов — около полувека. В семье Мартинов куча детей, они все растут на вилле "Курица" в прекрасном старом доме, о каком мечтает любой из нас — ну или имеет этот опыт хотя бы в миниатюре, когда в семье или у друзей есть старая дача в красивом месте, с лесами, полями, речкой, помойкой, прудом и прочими том-сойеровскими радостями голозадого и босоногого детства. Дети все разные, но семья дружная, неимоверно любящая, дом полная чаша, словом. Но ничто не вечно, жизнь происходит и происходит, дети один за другим вылетают из гнезда, а поверх этого на планете начинается Вторая мировая. И мы, читатели, смотрим в окошко этой камеры Вильсона за крошечными человеческими частичками в море бытия и за конденсационным следом, какой оставляют их траектории, искривленные и покороженные войной сильнее, чем, в теории, полем обычной мирной жизни. Но где жизнь, а где теория?

Жизнь отдельно взятой семьи на фоне эпохи в ХХ веке — заслуженный жанр литературного высказывания, Керуаковская версия прекрасна и размахом, и человечностью, а особенна тем, что Штаты, как мы понимаем, на своей территории армагеддона не имели, и поэтому электромагнитное поле войны на тех территориях действовало иначе, чем в континентальной Европе, скажем. И потому отдельно интересно — даже с исторической точки зрения, — как война перебуровила, прямо и/или косвенно, жизни рядовых политически не вовлеченных провинциалов. Нет, это не единственный и не первый роман на эту тему, но в сочетании с керуаковским пылом, чувством звука и поэтикой — уникальный.

Вопросы отцов и детей, понятно, там тоже тема, пусть и не главнейшая. Однако для меня лично самой дорогой и восихительной — и трогающей до слез с этой стороны в "Городке и городе" стала убедительно предложенная несокрушимая, целительная, совершенно магическая клановая преданность и безоглядная любовь внутри семьи. Она не отменяет ни ссор, ни временных охлаждений, ни недопониманий, но вот эта убедительно выписанная в тысяче мелочей надежность кровного родства, которой я, в силу малости моей семьи, пережить не удостоена, — невероятный частный случай волшебства нашей жизни. Когда полагаться можно всегда, в любых обстоятельствах, безусловно. Да, так бывает о-очень не в любой семье, но бывает же! И вот эта тема громадного бездонного сердца, очень безвыкрутасно предложенная, — еще одна целительная точка входа в этот текст.

Ну и напоследок — атмосфера. Очень хочется в Гэллоуэй, я вот что хочу сказать. А в Нью-Йорк не хочется. В Гэллоуэе — идеальный мир детства, с миллионом восхитительных подробностей. Все дети Мартины рвутся убраться из провинциальной "дыры" в большой мир, но не будь в их жизни этой "дыры", возникла бы нешуточная непоправимая дыра шириною в жизнь. Гэллоуэй, занюханный, маленький городок, где ничего не происходит, дарует им силу улететь из него, а такую силу — силу покинуть исток и жить дальше мощно, хорошо — дарует только настоящая любовь, потому что лишь она способна отпустить навсегда, но продолжать излучаться вслед.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 23 июня

Литературный фильтр Бехдель

"Притворись мертвым", Анжела Марсонс

Пролистывала я тут по рабочей необходимости детективы британки Анжелы Марсонс — я не большой читатель детективов сейчас, нормальные добротные психологические триллеры такие, но, как говорится, with a twist. Они насквозь феминистические. На этом нет акцента, это заметно только потому, что они устроены как зеркальное отражение «мужской» жанровой литературы. Главная героиня Ким Стоун занимает условную нишу «положительного главного героя с неприятным характером» — угрюмая, бесцеремонная, замкнутая, одинокая, саркастичная. И с тяжелым детством, полным тайн. Но блестящий сыщик, за что ее и терпят. Но это только верхушка айсберга. Женщины-полицейские, женщины-маньяки, второстепенные и первостепенные персонажи, женщины с моральными травмами и физиологическими особенностями. Куча женщин-профессионалов: притом показано, как окружающие мужчины могут пренебрежительно относиться к их навыкам, или, наоборот, могут нуждаться в том, чтобы им показали, как правильно что-то делать. Женщины ведут сюжет и совершают важные выборы и поступки. Женщины решают конфликты между собой. Мужчины там тоже, конечно, есть, но они все на втором плане. Например, у героини нарисовывается фоном намек на романтический интерес, но мысли о нем ни в коей мере не могут отвлечь ее от чего-то по-настоящему важного — работы, жизней, которые надо спасти и т.д.

С одной стороны, не очень здорово, что это бросается в глаза, — так много оно говорит о контесте, от которого отталкивается Марсонс. С другой стороны, отрадно, когда есть такой масс-маркет. Отрабатывать еще и отрабатывать, не один десяток лет.

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 22 июня

И вновь о переводе

"Чем важен перевод", Эдит Гроссмен

Мое глубокое убеждение — переводчик должен переводить, а не разговаривать о переводе. Бывают, конечно, исключения, но они редки — как вот эта книжка, построенная на лекциях, например, но до определенной степени. Эдит Гроссмен, выдающаяся переводчица с испанского на английский, — совершенно наш чувак, и очень многое из того, что она тут говорит, очень точно ложится на картинку переводческого и издательского дела в ръяз-пространстве (надо только заметить Штаты на Россию), — говорит с горечью и желчью, при этом, которые легко переводятся в наши реалии. Приятно иногда эдак ощущать поддержку своих инстинктов с другого берега, нащупывать мысленную опору.


(И все было бы прекрасно, пока речь не заходит о поэзии. Можно сколько угодно помавать руками о тонкостях поэтического перевода, но у Гроссмен в приводимых примерах попросту нет рифмы, а переводит она сонеты XVII века, — и поневоле возникает желание отправить ее с лекторской кафедры не лениться, а исправлять недоделки. Лучше бы о поэзии она вообще не заговаривала, все ощущение портит).

А в целом, хоть ничего принципиально нового она не говорит, я бы смело рекомендовал эту книжку всем коллегам по цеху. Ну чисто вдохновения ради.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 21 июня

Определение гениальности

Вадим Левин, «Соавтор мой крылатый»

Вадим Левин и Рената Муха познакомились в 1961 году. Вадим руководил в Харькове городской детской литературной студией, сам писал стихи и даже возглавлял секцию детской литературы в харьковском отделении Союза писателей. И искал новых авторов, чувствуя собственную ответственность за судьбы детской литературы в Харькове в частности и во всем Советском Союзе в целом. Однажды кто-то принес ему забавный детский стишок, который начинался так:

Бывают в мире чудеса –

Ужа ужалила Оса…

А после того, как выяснилось, что автор этих строчек работает на кафедре английской филологии и носит фамилию Муха, стало понятно – мимо такого человека пройти нельзя. Так, собственно, и произошло знакомство, без которой уже невозможно представить детскую литературу последних пятидесяти лет.

Вадим Левин вспоминает, как пришел к Ренате знакомиться и сразу, на кафедре, попросил ее почитать ему еще что-нибудь. Но Рената огорошила главу секции детской литературы СП, сказав, что больше у нее ничего-то и нет. Левин пожал плечами и собрался было уходить. И тогда Рената окликнула его – оказалось, что у нее есть еще одно двустишие, правда, с ошибкой:

Жили в одном коридоре галоши –

Правый дырявый, а левый хороший…

И тут надо отметить, что Левин с детства был неравнодушен к калошам – еще читая «Телефон» Корнея Чуковского, он представлял себе, как, будучи крокодилом, жевал бы их, такие красивые, блестящие, вкусные. Они даже присутствовали в его первом лирическом стихотворении. И тут вдруг выясняется, что существует еще один человек, университетский педагог, который «балуется» детскими стихами, и имеет такое же увлечение – калоши! В результате и появился этот уникальный творческий дуэт Ренаты Мухи и Вадима Левина, из-под пера которого вышли знаменитые детские стихи, выученные наизусть и в буквальном смысле воплотившие в себе само детство, причем – детство сразу нескольких поколений.

В предисловии к небольшой книге воспоминаний «Соавтор мой крылатый» Левин написал: «Мы познакомились и подружились с Ренатой Мухой… А через некоторое время я обнаружил себя одним из сквозных персонажей ее устных рассказов… Из этих изящных эстрадных историй, которые в течение нескольких десятков лет Рената с успехом исполняла во многих странах мира – и со сцены, и по радио, и по телевидению, - складывалась шуточная автобиография на двоих, сочиненная Реной про нас… Мои записки – это письменное послесловие к ней [ненаписанной автобиографии], это попытка еще раз выступить дуэтом с моим другом и навсегда соавтором РенатойМухой…»

«Соавтор мой крылатый» - это с любовью собранная коллекция баек, случаев, забавных историй и не менее забавных подробностей творческого процесса дуэта. Например, о том, как Муха и Левин, влюбленные в детские стихи Бориса Заходера, стали читать друг другу любимые тексты мастера:

Верблюд решил, что он жираф,

И ходит, голову задрав,

У всех он вызывает смех,

А он, Верблюд, плюет на всех!

Или такое детское стихотворение:

Никакого

Нет резона

У себя держать бизона,

Так как это жвачное –

Грубое и мрачное.

«Это профилактические стихи, - сказала Рина. – Их должна знать каждая незамужняя женщина».

А однажды они решили прийти к Заходеру в гости. «Выходя к нам из своего кабинета, Б.В. сказал тогда недовольно: “Ну-ка, поглядим, что за Муха залетела в Комаровку”…» Они читали друг другу стихи, смеялись и в, в общем, остались очень довольными друг другом. Галина Заходер вспоминала (и ее воспоминания цитирует Левин): «Боря читал Ренате стихотворение «Бизон»… Рената от восторга закричала свое, такое эмоциональное – О-ой!!! – и начала хохотать, как только одна она умеет. Борис, несомненно польщенный реакцией, однако несколько настороженный яркостью ее выражения, спросил: - Чему это вы так радуетесь, Рената? – на что Реночка ответила, что она радуется, представив, какую радость испытал Заходер, когда написал эти строки. Вот тут-то Борис и сказал мне: Налей-ка за это Реночке еще тарелку супа!»

Очень важную часть книги занимают воспоминания Левина о том, как они сочиняли вместе. Часто бывало так, что Рената Муха приносила первые две строки будущего стихотворения, а потом, когда Левин спрашивал, что же дальше, пожимала плечами: «А дальше допиши ты». Именно так рождались самые известные их совместные стихи. Но бывало и по-другому – Левин немного редактировал стихи Ренаты, и чаще всего Муха принимала эту правку. Но, порой, отвергала ее или говорила: «Получились хорошие стихи, но не мои. Печатай их под своим именем». При этом стиль двух детских поэтов, их поэтический язык, их литературный почерк был настолько схож, что их произведения часто путали. И даже близкие порой не могли определить, кто именно написал то или другое стихотворение.

Кстати, Левин был тезкой мужа Ренаты Мухи – и тот, и другой Вадимы Александровичи. И однажды Рената надписала посвященную мужу и подаренную Левину книгу «Гиппопопоэма» так: «Моему мужу Вадиму и моему музу Вадиму…»

Рената Муха умерла в августе 2009 года, после долгой болезни. На книге Вадима Левина «Соавтор мой крылатый» есть посвящение: «…Соавтор биографии моей и автор нашей биографии. Ренате, 31 января 2009 года».

Да, и по поводу названия текста. «Гений – это терпение. Окружающих», - это тоже сказала Рената Муха.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 20 июня

Кручу-верчу-запутать хочу

"Прессница и кардон", Антон Тилипман

Мальчик Надя рисует что-то в песочнице дубовым трупиком.

Евочка задумчиво жует мошкару.

На тигрозоне виден Жирап.

Мало что приятнее вечером, чем хорошенько поунижать.

Если долго втыкать в эти коаны, то вдруг, как в тех удивительных книжках с непонятными разводами, проступает объемная картинка. Вдруг мальчик Даня рисует прутиком, овечка жует ромашку... Но вечерком все равно хорошо бы поунижать кого-нибудь перед сном, это знают все, росшие с братьями-сестрами:)

Сказку-загадку можно читать с разными целями.

1. Развлекательной. В ней смешные слова. И буквы.

2. Исследовательской. Смешные слова можно делать не смешными, зато со смыслом.

3. Эстетической. Сами видите, что иллюстрировала книжку Татьяна Задорожная.

4. Обучающей. Прочтете три раза – и можете писать свою сказку! А еще лучше – отправить детей писать такие сказки! И пусть они приходят в восторг каждый раз, услышав слово "дочурка".

Они-то уже будут знать, где в нем кроется "дурочка"

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 19 июня

Роман про “зря”

"Крепость", Петр Алешковский

Помнится, ругали эту книжку за излишнюю якобыпсевдолитернатурноориентированность и перенасыщеннобразность – а по мне, так это настоящий производственный роман (многие забыли, что это такое, а большинство так и вовсе не знают). Но – производственный роман в хорошем смысле. Он, в общем-то, выстроен по многолетне накатанной схеме: есть специалист, непонимаемый начальниками (неважно, что они из других, несоцреалистических времен), и этот угнетенный, но честный человек посильно борется с обстоятельствами путем труда и нехождения на совет нечестивых. Ровным счетом ни фига в этой схеме не вижу плохого – в конце концов, хоть тема и не новая, но вечно актуальная для жителей России, описываемых в литературе (и просто в России живущих). Герой – не токарь и не слесарь, а археолог, работает не в цеху, а головой, испытывает всякие метания и сомнения, во сне мнит себя древним татаро-монголом, тверд в принципах и проблематичен в плане личной жизни, философически задумчив и асоциален. Противодействуют ему не райкомовские сволочи, прикрывающиеся генеральной линией, и не тупой директор колхоза, а те же сволочи из власти, нынче иначе называемой и сволочной директор музея. А еще этот производственный роман – он о посильном противодействии слабого, но многодумающего – сильному, но от природы неразмышляющему, и он этим не нов, а нов он сменой времени действия – ибо в нынешнем периоде такие проблемы не сильно заметны и потому не считаются проблемами. Зря не считаются. И, как мне кажется, вот об этом “зря” роман и написан. Противодействие осталось, но борцы – они маленькие, слабые, типа, неинтересные, и романов про них почти не пишут. Вот, Алешковский написал.

Голос Омара Постоянный букжокей вс, 18 июня

С днем рождения, Иван Александрыч!

Создателю "Обломова" сегодня 205 лет

Кто ж не был молод и отчасти глуп? У кого не было какой-нибудь странной, так называемой заветной мечты, которой никогда не суждено сбываться? ...Все мы смешны; но скажите, кто, не краснея за себя, решится заклеймить позорною бранью эти юношеские, благородные, пылкие, хоть и не совсем умеренные мечты? Кто не питал в свою очередь бесплодного желания, не ставил себя героем доблестного подвига, торжественной песни, громкого повествования? Чьё воображение не уносилось к баснословным, героическим временам? кто не плакал, сочувствуя высокому и прекрасному? Если найдётся такой человек, пусть он бросит камень в меня – я ему не завидую. Я краснею за свои юношеские мечты, но чту их: они залог чистоты сердца, признак души благородной, расположенной к добру.

– И. А. Гончаров


Смешная и милая тематическая статья в "Нью-Йорк Таймз" 2006 г.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 17 июня

Футболист, судомой, его море и его Штаты

"Суета Дулуоза", Джек Керуак

По мере возни с Керуаком среди меня складывается внутренний рейтинг его текстов. Впрочем, рейтинг этот имеет смысл делить на две колонки — условно "джаз" и условно "томасвулфовщина", поскольку сравнивать бурю "Видений Коди" с "Городком и городом" — классическое мокрое и длинное — не годится. Но тогда в первой категории все сразу делается запутанным и трудно сравнимым, а вот во второй складывается опрятный порядок, и в самом верху у меня пока "Городок...", сразу следом — "Одинокий странник", а вот эта, "Суета" — третья. Это еще один подход Керуака к снаряду "осмысление личной истории", и слегка помаявшись с первой частью, которая про футбол (да, я из тех, кому спорт в литературе более-менее заунывен, как бы экспрессивно и каким бы любимым голосом его ни предлагали), читатель вырывается к морю. И вот про море Керуака я готова слушать — именно что слушать, поскольку фирменное керуаковское взятие читателя за пуговку для меня очень голосовое, я слышу его буквы — сколько угодно раз.

Да, Керуак писал всю жизнь один акынический мегароман, ничего нового я тут не скажу. И его "томасвулфовские" романы я бы прописывала читать людям, которые почему-нибудь временно решили, что их жизнь ничего не стоит, в ней ничего не случается и она низачем: Керуакова способность со всей детской непосредственностью ценить сам процесс жизни — подробно, многословно, восторженно и возмущенно разом — видится мне лекарственным и утешительным.

И да: я считаю, что Макс Немцов транслирует этот голос безупречно.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 16 июня

Курировали-курировали, да не выкурировали

Curation: The power of selection in a world of excess by Michael Bhaskar

Майкл Баскар — издатель цифровых книг, соучредитель издательства Canelo. Я не знала, а это именно он создал довольно уже легендарную (как я понимаю) электронную книжку-приложение "80 дней" по Марку Твену, взорвавшую в свое время аппстор. Баскар берет слово "кураторство" и выворачивает его наизнанку с целью рассмотреть, что же оно теперь означает такое в изменившемся мире. Дело в том, что это слово выпало из своего обычного арт-музейного контекста и превратилось в бесящее всех модное обозначение, которое натягивают на все подряд. Кураторы плейлистов, кураторы блогов, кураторы ресторанного меню. Если в русскоязычной среде этого пока не так много, но ростки видны и здесь. И не зря! Считает Майкл Баскар. Раз слово есть и живет, значит, не отвешивать губу на него надо, а изучать причины такого широкого употребления и процессы, которые за этим стоят. Вкратце, следуя его изложению, — причина в перенасыщении рынка, изобилии всего, которое топит нас и заставляет иногда отказываться от выбора вообще. Всего очень много. Больше не надо. В такой обстановке важнейшей становится работа уже не самого творца или производителя, а того эксперта, который разбирается в каком-то поле и сможет вынести суждения, стать законодателем вкуса, совершить работу по отбору и оформлению, благодаря которому потребителю достанутся сливки. Мало того, по мнению Баскара, кураторский подход ко всему-всему — главнейшая современная тенденция, которая может привести к чему угодно: то ли нейросети захватят мир, то ли все спасутся в осознанном различении и заботе о качестве информации и вещей.

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 15 июня

Вавилонский хор

"В переводе: переводчики о своей работе и том, что это значит"

…Если переводчика все же «прислонить в тихом месте к теплой стенке» и заставить разговаривать, он/а в лучшем случае примется раздувать сложность своих творческих/технических задач, довольно рутинных, накачивать свою работу дополнительной ценностью в глазах обывателя, так сказать, в худшем — раздувать щеки и преувеличивать собственные личные заслуги. Удержаться на грани пристойного переводчику отчего-то, как правило, довольно трудно — может, дело в комплексах недооцененности, а может, потому, что весь экшн в этой работе внутри, не станешь же снимать кино про то, «как ботаны пялятся в мониторы» (с).

В этом сборнике участникам, по большей части все удалось (ну, за исключением пары совсем уже клинических представителей цеха). Тексты внятны, люди занятны. Хотя многие «проблемы», с которыми они сталкиваются, давно решены (нами, как минимум), а «задачи» представляются довольно-таки подлежащими решению (вплоть до того, что сами под эти решения ложатся). Иногда буквально вплоть до «Марьванна, нам бы ваши трудности» (ах, как нам сохранять иностранность в тексте? ах, нам лучше курсив или кавычки? …ну ебвашумать, деточки). Все равно иногда приятно получать подтверждение верности каких-то своих переводческих решений и лишний раз убеждаться, что ты в мире не одинок.

Fun Fact With Books: а вы знали, что только с 1925 по 1969 г. «Грозовой перевал» во Франции переводился и издавался 20 (двадцать!) раз? Это к вопросу о «канонических», блядь, переводах.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 14 июня

Путешествие в мир мертвецов

«Заумник в Царьграде. Итоги и дни путешествия И.М. Зданевича в Константинополь в 1920-1921 годах», Сергей Кудрявцев

«Если не считать происшествия, свидетелем какового я нечаянно оказался в Константинополе, странствия эти никакого не заслуживают внимания…» - писал Илья Зданович о годе, проведенном в городе, который позже он описывал с использованием выражений типа «мир мертвецов». В Константинополе Зданевич оказался по пути из меньшевистской Грузии во Францию, и этого путешествия не могло не состояться – кроме того, что Константинополь в то время был перевалочным пунктом русской эмиграции, бежавшей от разбушевавшихся большевиков – там примерно в одно и то же время оказались и Врангель, и Вертинский, и Гурджиев, и Поплавский, и футуристы, и еще много кто, – без этого года не было бы таких знаковых текстов Зданевича, как роман «Философия» или заумная пьеса «лидантЮ фАрам», - текстов, знаковых не только для их автора, но и вообще для русской заумной литературы.

Сам по себе Зданевич – фигура уникальная и загадочная. «Мне кажется, что писать никому не нужные заумные стихи – самая важная вещь на свете…» - заметил он в письме Наталье Гончаровой осенью 1921 года. Писатель, теоретик русского авангарда и дадаизма, издатель, художник, друг Михаила Ларионова, Натальи Гончаровой, Алексея Крученых, Владимира Маяковского и других, соратник отца итальянского футуризма Филиппо Маринетти, человек, представивший художественному миру Нико Пиросмани, коллега французских сюрреалистов и дадаистов, директор занимавшегося производством тканей в составе фирмы Шанель завода (Коко Шанель была крестной матерью дочери Зданевича), поэт, наконец, писатель и журналист, скрывавшийся под множеством псевдонимов, не все из которых известны до сих пор. Этой биографии хватило бы не на один десяток человек – странно даже предположить, что год, проведенный таким человек в бурлящем Константинополе, мог оказаться бессмысленным. Он, собственно, таковым и не оказался, о чем красочно, с привлечением многочисленных (и редких!) иллюстраций, повествует книга Сергея Кудрявцева.

По большому счету, эту книгу можно читать в отрыве от личности самого Зданевича. Текст Кудрявцева – это опасное и крайне затягивающее путешествие по Константинополю начала 1920-х. Здесь «за “сумасшедшим углом” русский продает акварели… Как много оказалось среди русских хорошо рисующих… Но почти все с выкрутасами – “ищут новых путей”…» - писал в 1921 году об это городе публицист, националист и монархист Василий Шульгин. Здесь проходят шумные и азартные тараканьи бега: «Самые настоящие, черные тараканы. Но величины потрясающей. “В банях собираем…” У каждого таракана свое имя. Вот общий фаворит – “Мишель” – зверски поводящий усами. Вот более стройная “Мечта”… Это целый букет имен, где есть все – и от большевизма, и от эмиграции, и от парфюмерии с косметикой до тихой беженской грусти…» - подмечал в том же 1921-м журнал «Зарницы». Здесь поет декадент Вертинский, чудодействует мистик Гурджиев, эпатируют публику футуристы. Здесь плетут интриги разведки всех стран, здесь в ходу валюта разных – включая несуществующие – государств. Здесь, наконец, готовится восстание. Здесь трагически умирают осколки Русской империи, Белой армии, и трагедия превращается в фарс. И все это служит фоном для года, который Илья Зданевич называл потерянным и не заслуживающим внимания, - года, который нашел отражения в текстах и самой последующей жизни человека, без которого не представить первый русский авангард и вообще русскую литературу первой половины ХХ века.

«Но я поэт. Нигде же не записано, что и поэтам надо учиться…» - написал Илья Зданевич в заявлении в Комиссию искусств при Учредительном собрании Грузии, октябрь 1920 года. Заявление было принято, и Зданевич отправился во Францию. Но сначала был Константинополь. Город, «в котором случилось происшествие, свидетелем какового я нечаянно оказался». Что это было за происшествие? Пожалуй, сохраню интригу. Но, уж поверьте, в Константинополе 1920-1921 годов происшествий было больше, чем нужно для одной книги.

Уже прошло 1170 эфиров, но то ли еще будет