Книги и чудеса в Культурном центре ЗИЛ

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция
ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Мы в эфире с 15 апреля 2014 года. Без перерывов.
Мы говорим о книгах, которые нам дороги, независимо от времени их публикации.
Мы рассказываем вам о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Наши букжокеи (или биджеи) и их дежурства:

Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

Все эфиры, списком.

Подписаться на еженедельный дайджест.

UPD. С 25 августа 2017 года «Голос Омара» обновляется в чуть более произвольном режиме, чем прежде.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 17 октября

Все так же просто

"Счастливая девочка растет", Нина Шнирман

Всегда очень страшно читать продолжение Офигенной Книжки.

Вдруг оно будет не такое.

К счастью, Нинуша не меняется из книги в книгу. Она постепенно растет, но не меняется, она остается внимательной, эмоциональной, с крутым и вспыльчивым характером, со стремлением не досаждать людям, с заботой и восторгом, с множеством стремлений.

Со старшей сестрой Ёлкой, талантливой, немного ехидной, с младшей сестрой Анночкой, настоящим ангелом, с крохотным братом Мишенькой, у которого пальчики на руках – настоящее чудо. С Бабусей, и с Мамой и Папой, показывающими такие потрясающие модели воспитания, какие раньше я видела только у Александры Бруштейн в "Дорога уходит в даль" и Харпер Ли "Убить пересмешника". Да и то... не совсем.

Их постоянная поддержка и не опекающая защита позволяет Нинуше жить и принимать очень трудное время, с 45 по 48 годы, обращая внимания на отношения между людьми, а не на государство. И развивать свои таланты, оставаясь адекватной. Не суперскромной, а нормальной такой девчонкой, лазающей по турникам, катающейся на подножке трамвая, играющей на скрипке так, что у всех выступают слезы, видящей много чудес.

С уймой нежности.

С морем любви.

Счастливой.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 13 октября

О единстве формы и содержания

"'А' упало, 'Б' пропало... Занимательная история опечаток", Дмитрий Шерих

Книжка пустяковая, компилятивная, небрежная и развлекательная — собрание анекдотов про опечатки, не претендующее на глубину и рассчитанное на «широкого читателя». В случае с Джойсом не упомянута даже его судьбоносная опечатка в названии "Finnegans Wake", а уж куда анекдотичнее, трагичнее и показательнее, казалось бы. И, в том же случае Джойса – да, автор сделал это! – черным по белому в книжке написано «выдающийся шотландец Джеймс Джойс». Есть и другие опечатки, куда ж без них. В общем, сплошное верхоглядство. Зато изобильно представлены советские опечатки во всяких многотиражках и детальная полемика марксистских графоманов Аксельрод и Богданова. Это вот зачем, я вас спрашиваю? Но занятно и местами весело, это правда, так что не будем судить автора слишком сильно. Он попугай на жердочке, предназначен для нашего увеселия.


А особенно душеполезна книжка теперь, когда верифицируемой реальности попросту не существует. Особенно политической. Страницы о подтасовке результатов голосования в «Правде» при борьбе сталинистов и троцкистов, которые автор числит по классу «намеренных опечаток», читаются как сводка с нынешних выборных полей — только сто лет назад марксисты делали это изящнее. Нынешней сволочи до них далековато.

И, наконец, утешительнее всего была приведенная цитата из Дмитрия Писарева: «Иные критики придираются к шрифту и опечаткам по неспособности к более серьезной умственной деятельности». Актуально как никогда.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 11 октября

…и других предметах, касающихся управления книжным делом

«Письмо о книжной торговле», Дени Дидро

«Литературное произведение – не машина, работу которой можно испытать, не изобретение, для проверки которого существует сотня способов, не тайное средство, действенность которого можно доказать. Успех даже самой лучшей книги в момент издания зависит от бесконечного множества обычных и необычных обстоятельств, стечение которых не в состоянии предусмотреть и самый расчетливый предприниматель…» Дени Дидро написал это письмо своему хорошему знакомому Антуану де Сартину, который в те времена занимался книжной цензурой, ведал делами книгоиздания и книгораспространения. Но, скорее всего, этот текст задумывался как открытое письмо – для всех, кому интересна тема. Тем более, что де Сартин это письмо так и не получил. Что, в общем-то, особой роли не играет.

Поразительно, но в середине XVIII века (письмо было написано осенью 1763 года) Дени Дидро занимали те же вопросы, что занимают связанных с книгой людей века XXI – связанных не только и не столько по работе, сколько по… смыслу жизни. Дидро пишет о цензуре, о борьбе с контрафактами, об авторских правах, и обнаруживается, что за последние почти три сотни лет ничего, в общем-то, не изменилось. Скажем, Дидро пишет о том, что негоже запрещать какие-то тексты, которые – гипотетически – могут повредить сложившемуся в стране мироустройству, потому что они, во-первых, не слишком уж и повредят, а во-вторых, все равно рано или поздно доберутся до заинтересованного запретным плодом читателя – контрафактными или заграничными изданиями, причем отечественные книгоиздатели на это потеряют деньги, а иностранцы заработают, хотя патриотичнее было бы наоборот. «– Да как же это? Неужели я дозволю печатать и продавать сочинения, очевидно противного государственной религии, которую я исповедую и уважаю? Неужели я допущу малейшее оскорбление того, перед кем благоговею, перед кем изо дня в день преклоняю голову, кто видит и слышит меня и кто в Судный день спросит с меня за это самое сочинение? – Да, допустите. Ведь допустил же Господь, чтобы книга эта была написана и напечатана. Он сошел к людям и умер ради них на кресте. – Я считаю нравственность самой прочной, если не единственной основой счастья любого народа, самым верным залогом его долговечности – так неужели я потерплю, чтобы кто-то распространял убеждения, которые развращают и ослабляют нравы? – Да, потерпите. – Неужели ради дерзких речей неистового фанатика я поступлюсь нашими обычаями, законами, порядками, самыми святыми вещами на земле, безопасностью монарха, спокойствием сограждан? – Не спорю, это нелегко, но вы к этому придете. Рано или поздно вы к этому придете и будете сожалеть, что прежде вам не хватало смелости на подобный шаг…» Поразительно, что в середине XVIII века Дидро это понимал, а современные чиновники от искусства осознать этого не могут.

Однако книга Дидро посвящена отнюдь не только книжному делу – французский писатель и философ пишет и о более общих вещах, которые – увы – тоже не теряют актуальности: «Но прежде всего, сударь, задумайтесь вот о чем: государственному мужу не позволительно легкомыслие, с которым иные готовы в любых обстоятельствах утверждать, что если принятое решение ошибочно, достаточно вернуться назад и исправить содеянное, – подобным образом играть с состоянием и участью граждан недостойно и неразумно; подумайте о том, что куда досаднее обеднеть, нежели родиться в нищете; что положение опустившегося народа хуже, чем положение народа изначально низкого; что неурядицы в той или иной отрасли торговли неминуемо ведут к ее гибели; и что за десть лет можно причинить столько вреда, сколько потом не устранить и за целое столетие. Имейте в виду: чем более продолжительны последствия ошибочных решений, тем с большой осмотрительностью стоит подходить к учреждению или упразднению чего-либо. И коли уж зашла речь об упразднении, то позвольте спросить вас: не стоит ли за подобными действиями пустое тщеславие? Не наносим ли мы беспричинного оскорбления тем, кто был наделен властными полномочиями до нас, считая их глупцами и не задумываясь, что лежит в основе их учреждений, какие причины привели к созданию оных, какие благоприятные или несчастливые изменения эти учреждения претерпели? Мне думается, что именно в предыстории законов и иных постановлений необходимо искать истинные основания для того, чтобы следовать по намеченному пути или отступать от него…»

Самое же забавное, что даже у письма о книжной торговле (которые, как мы поняли, далеко не только о торговле) есть сквозной сюжет – красной нитью через весь текст проходит желание разобраться с несправедливостью. Дело в том, что баснописец Лафонтен при жизни передал права на публикацию своих текстов одному парижскому издателю, который позже переуступил их другим. Но королевская канцелярия, в нарушение в нарушение этих прав выдала внучкам Лафонтена привилегию на сочинения их знаменитого покойного деда сроком на пятнадцать лет. Два десятка парижских издателей взбунтовались, подали протест – девицы Лафонтен подали ответную жалобу в Королевский совет, который подтвердил их привилегию. И эта оправданно история не дает покоя Дидро, который на протяжении письма не раз возвращается в ней: «Поговаривали, будто у издателя Лафонтена не имелось никакого свидетельства о собственности, и я готов этому верить – не мне вставать на сторону торговца, оспаривая притязания потомков автора. Однако человеку справедливому подобает поступать по справедливости и говорить правду, даже если она противоречит его собственным интересам. Вероятно, в моих интересах было бы не лишать моих детей – коим богатства от меня достанется еще меньше, чем славы, - малопочтенной возможности ограбить моего издателя после моей смерти. Но если однажды они падут так низко, что примутся искать в этом несправедливом деле поддержки властей, значит, все чувства, которые я им внушал, погасли в их сердцах, коли ради денег они готовы попрать самые святые основы гражданских законов о собственности. Да будет им известно, что я считал себя вправе и очевидно имел право распоряжаться всеми своими сочинениями – не важно, хороши они или плохи; что я добровольно, по собственному желанию уступил эти сочинения издателю; что я получил искомую сумму денег; и что написанное мною принадлежит им не больше, что доставшийся мне в наследство от предков участок виноградника или арпан поля, который я вынужден буду продать, чтобы оплатить им образование. Пусть они знают, какой выбор им предстоит. Придется либо объявить, что сделку я заключил, потеряв рассудок, либо признать, что они учиняют вопиющую несправедливость…» И великим не чуждо ни что человеческое.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 10 октября

Просто

"Счастливая девочка", Нина Шнирман

Девочка Нина (в начале повествования ей 2,5 года) растет в семье ученого-физика и работающей матери. У Нинуши есть старшая сестра Эллочка-Ёлочка, и младшая Аннушка. А еще есть Бабуся.

Книга меня совершенно поразила, потому что ну во-1, Нина помнит себя с двух лет.

Во-2, Нина невероятно полна эмоциями и описывает происходящее не с точки зрения фактов, не глазами взрослой-себя, а именно из тела и сознания маленького ребенка, очень искреннего, очень порывистого, очень живого. Обычно детские книги, книги про детей и от лица детей, я во взрослом возрасте читаю так, словно они про моих ровесников, в них очень взвешенные интонации. Нинуша явно маленькая. И она явно растет.

В-3, у меня, конечно, личные струнки – музыкальная школа, злость на сестру, взаимодействие с родственниками...

В-4, речь идет про предвоенные и военные годы, то есть хлебные карточки, голодные обмороки, эвакуация, круглые сутки работающие родители, картофельная шелуха вместо еды, одно пальто на пол семьи...

И в-5, Нинуша действительно очень счастливая. Оба родителя успевают уделять ей время, ее Мамочка гениально объясняет ей правила поведения и внимания к окружающим, Нинуше разрешают заниматься тем, что ей хочется, ей не велят сдерживать эмоции и порывы, если они не разрушительны, с ней много разговаривают, ей разрешают помогать, ее хвалят, ее не сравнивают с сестрами, ее учат интересным вещам – и все время чувствуется, что даже когда она злится или огорчается или пугается или стыдится – у нее очень счастливая жизнь. И хочется еще и еще подумать, из чего же складывается это счастье.

Ну и последние слова книги:

"Теперь я знаю, что будет завтра! Завтра все люди на земле будут счастливы! Все!!! Потому что МЫ ПОБЕДИЛИ И ВОЙНА ЗАКОНЧИЛАСЬ!"

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 6 октября

А не то, что вы подумали

"Американский хипстер", Хилэри Холадей

Очень бережная и даже трепетная биография человека, без которого бы не случилось битников. И это не преувеличение, потому что значение Херберта Ханке, больше известного под именами десятка персонажей у Керуака, Барроуза и Джона Клеллона Хоумза, переоценить трудно. У битников, как известно был битый ангел — Нил Кэссади, — но был и битый призрак: вор, жулик, полинаркоман-рецидивист, бисексуал и великий артист разговорного жанра. Ну и писатель, конечно. Это и был Ханке, который ввел молодежь (Гинзберга, Керуака и Барроуза) в мир альтернативной низовой культуры. Не было в ХХ века другого человека, который вдохновил бы собой целую литературу в одно рыло.


Пить, курить, ебаться и пользоваться наркотиками наш герой начал примерно одновременно — лет в восемь. Разговаривать — гораздо раньше. Дожил до 81. Убили его не наркотики — он просто устал, судя по всему. Достоинства при этом не потерял. Один из плюсов этой биографии — она и не пытается лишить Ханке достоинства, хотя сделать это довольно просто, учитывая количество неоднозначных фактов в его жизни.

А другие плюсы вот: зарождение битого поколения показано в контексте — до и после. Поначалу это увлекательное путешествие по неизвестным или малохоженным районам американской перпендикулярной культуры — например, художественно-анархистская тусовка Чикаго в конце 20-х годов, связь позднейшего андерграунда не только с маргинально-уголовной, но и с карнавально-фриковой субкультурой. Клочки паззла собираются в цельную картинку. Ханке был истинным битником и эпитомальным хипстером (да, нам объясняют, что это такое — известные ныне писатели к этому отношения не имеют, они тогда если не пешком под стол ходили, то гуляли по 42-й улице, как на экскурсии, а не жили там; про нынешнюю молодежь даже говорить не стоит. Норман Мейлер понятие хипстерства проституировал) — и было это в конце 20-х — 30-х годах, а не тогда, когда мы все привыкли думать.

Напомню, что действие практически всех главных бит-романов происходит сразу после 2-й мировой — в середине и второй половине 1940-х. Подлинный расцвет битничества пришелся на 30-е, времена Великой депрессии, и большинство тех городских бродяг, сезонников, уличных бомжей, воров и грабителей, кто имеет полное право называться битниками и хипстерами, остались невоспетыми и неупомянутыми — Ханке тут исключение. Удивительная параллель здесь в том, что единственным подлинным битником в русской литературе, наверное, может считаться Веничка Ерофеев. Потому что его определяет то же самое - он живет за краем квадратного мира из тяги к внутренней свободе. Пьет из стремления к трансцендентности. Далее может последовать монолог произвольной длины на тему "Жить недолго, но ярко и оставить по себе симпатичный труп", но не станем - к тому же Ханке этот тезис своею жизнью опроверг.

Потому что после череды исторических встреч насельника улиц Ханке и творческой молодежи в 40-х годах нам рассказывают, о том, как умерло «движение», как его пытались оживить, как из этого, конечно же, ничего не получилось, невзирая на шум вокруг и не выходящие из печати книжки. И это самая грустная часть истории — жизнь после. А дело просто в том, что молодость прошла, только и всего.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 4 октября

…то, что живет, просчитать невозможно…

«Письмо к отцу», Франц Кафка

Макс Брод был тем человеком, благодаря которому у нас есть возможность читать написанные его другом Францом Кафкой произведения – согласно завещанию, все произведения Кафки должны были быть уничтоженными, но Брод нарушил волю усопшего – к счастью для нас. Так вот, Макс Брод – друг и биограф Кафки – считал, что нельзя рассуждать об образе писателя, опираясь на его произведения. «Люди, близкие к Кафке, свидетельствовали о том, что Кафка совсем не производил впечатление человека загнанного и запуганного своим отцом, – писал, в частности Брод. – Он владел формой выражения себя, желал творить, активно интересовался жизнью, жадно вбирал в себя знания, вызывал и возбуждал к себе любовь окружающих... Он не был обременен напускной мрачностью, столь типичной для молодых людей, не было и следа упаднической вялости в его проявлениях, в нем совершенно отсутствовал снобизм, который часто вызывается духовной депрессией или душевными страданиями…» Все это несколько противоречит привычному образу человека, создавшего в литературе собственную реальность, но, возможно, позволяет более объективно – насколько это возможно – относиться к его текстам. В том числе и к тексту, о котором идет речь.

«Письмо к отцу» Франц Кафка написал в 1919 году – более ста страниц машинописного текста, подробный разбор отношений отцов и детей, жесткая и бескомпромиссная автобиография униженного и оскорбленного отцом человека. По одной из версий, он передал это письмо матери и попросил, чтобы она отдала его отцу, но она – видимо, предварительно изучив написанное, – вернула письмо сыну со словами, что ему нужно успокоиться. Доподлинно неизвестно, так ли это было, но отец этого письма не прочитал. Его вообще мало кто читал – впервые целиком оно было напечатано лишь в начале пятидесятых и стало одним из главных литературных произведений Кафки. Именно литературных произведений – судя по воспоминаниям Брода, да и по другим текстам, Кафка слишком утрировал недостатки собственного отца, сознательно заострил углы, закрасил все черной краской. Возможно, это был акт самоанализа, очищения… огнем. «…мое писание и все, что с ним связано, это слабые попытки, с ничтожным успехом, обрести независимость и избавление, и они вряд ли к чему-нибудь приведут – подтверждений тому много. Но, даже и так, я считаю эти попытки своим долгом, или, лучше сказать, моя жизнь заключается в том, чтобы эти попытки охранять, не подвергать их опасности, которую я могу избежать, не допускать даже возможности такой опасности…»

Как и любой другой текст Кафки – особенно текст личный, типа «Дневников», – «Письмо к отцу» в буквальном смысле укачивает, вызывает головокружение. Разбрасывая по всему тексту позволяющие перевести дыхание афоризмы («Жадность, и это неоспоримо, самое убедительное проявление глубокого недовольства…»; «…то, что живет, просчитать невозможно…» и так далее), Кафка рассуждает о детстве и семье, о способах унижения и путях достижения цели, об истинном и ложном в жизни человека: «Это как, например, если бы одному человеку понадобилось взобраться на пять невысоких ступеней, а другому только на одну, но на такую одну, которая, по крайней мене для него, так же высока, как те пять поставленные одна на другую: первый преодолеет не только пять своих ступеней, но сотни и тысячи последующих, он проживет заслуженную и трудную жизнь, но ни одна из ступеней, по которым он восходил, не будет иметь для него такое же значение, какое та первая, высокая ступень имела для второго, которому, несмотря на все его усилия, так и не суметь на нее взобраться, и на которую он никогда не заберется, и которую он, естественно, так и не осилит…»

Но главным образом это, конечно, попытка изжить страх – перед прошлым, перед собой, перед самой жизнью. Больше всего это похоже на «Перед восходом солнца» Михаила Зощенко, хотя это, конечно, две совершенно разные книги. Правда, обязательные к прочтению.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 3 октября

Скажи мне, как ты живешь, и я скажу тебе, кто ты

"Краткая история быта и частной жизни", Билл Брайсон

Билл живет в бывшем доме английского приходского священника в маленькой деревушке в графстве Норфолк. Он историк. И он вдруг понял, что не представляет историю самых бытовых вещей, окружающих его со всех сторон и каждый день. Почему у вилки именно 4 зубчика? Почему мы из всех специй только для соли и перца используем отдельно названные емкости?

И он написал историческую книгу об окружающей реальности.

Я не люблю исторические книжки. Там все люди уже умерли, зато очень много дат. Прямо как учебник по математике читаешь.

Но тууут!..

Оказывается, раньше дома состояли из одного только холла, точнее, так назывались большие дома, похожие на амбары, с открытым очагом в центре. Вплоть до 15ого века и слуги и члены семьи жили вместе и не додумывались разделять помещение на части.

Оказывается, средневековые землевладельцы имели иногда до сотни поместий, разбросанных по всей Англии, и им приходилось мотаться из одного дома в другой, таская за собой все пожитки, и слово "мебель" происходит от латинского mobilis (передвижной).

Оказывается, когда в 14ом веке стали появляться отдельные комнаты, у них не было своего предназначения (кроме кухни) и тем паче владельца. В зависимости от того, куда сейчас светило солнце, люди перемещались с пожитками из комнаты в комнату.

Оказывается, когда вместо открытых очагов в центре "холла" стали делать закрытые камины с дымоходами, многие люди жаловались, что им не хватает дыма. Мол, раньше, прокоптившись в дыму, у них и голова не болела, и стропила были прочнее, и ласточки под балками гнезд не вили, да и тепло уходило не в стенки камина, а в дом. Так что камины стали делать огромными и внутрь ставили скамеечки. Только там и можно было нормально согреться.

Оказывается, в 19ом веке настолько четко регламентировался вес и состав хлеба, что пекари, боясь, что хлеб потеряет вес в процессе выпекания, добавляли к заказам лишние буханки. Отсюда и появилось выражение baker's dozen ("чертова дюжина").

Оказывается, до конца 19ого века на кухнях не было раковин, она предназначалась только для приготовления пищи. Вымыть посуду бегали в "буфетную".

Оказывается, до середины 19ого века точность инструкций в поваренных книгах была из серии "взять муки", "добавить достаточное количество молока". А первая книга с точными инструкциями вышла в 1845, правда там говорилось, что чеснок вызывающий, томатами можно отравиться, картофель подозрительный, сыр ядовит, а периодически 23х-летняя девушка-автор переходила на повествование от мужского рода, поскольку почти все, кроме присланных читателями рецептов, было плагиатом из разных источников.

Оказывается, в конце 19 века в Англии было такое количество экзотической ныне пищи, что омарами кормили сирот в приютах, а часть вообще измельчали и пускали на удобрения.

C другой стороны, сведения о питании в то время очень противоречивы. В Серверной Англии на некоторых фабриках рабочие сидели на овсянке и молоке и были счастливы, что не на одной картошке.

Оказывается, в 18ом веке лакеев выбирали, как скаковых лошадей – по росту, выправке и объему икр, и иногда хозяева буквально устраивали гонки лакеев.

Оказывается, столовые приборы после мытья натирали куском кожи, смазанным самодельной пастой, предотвращающей ржавение. Потом его покрывали бараньим жиром, заворачивали в оберточную бумагу и убирали, а перед использованием снова разворачивали, мыли и сушили. И так все время!

Оказывается, в 1763 году уличное освещение в Лондоне было настолько плохим, что Джейсм Босуэлл мог заниматься сексом с проституткой на Вестминстерском мосту, и не привлекал ничьего внимания. А люди нанимали себе мальчишек-факельщиков, чтобы не врезаться на улицах в столбы, потому что с темнотой жизнь не заканчивалась, судя по дневникам, простые люди ложились спать около 10ти вечера, а званые балы и вовсе заканчивались в два часа ночи, а потом подавали ужин.

Оказывается, лампочку накаливания изобрел вовсе не Эдисон, а молодой фармацевт Джозеф Суон, который почему-то не сообразил запатентовать свое изобретение. Впрочем, Эдисон таки наладил массовое производство ламп и оборудования, а также электроснабжение в больших коммерческих масштабах.

Оказывается, гостиная (drawing room - "комната для рисования") получила свое название от withdrawing room - "комната, куда можно удалиться". К середине 19го века это название было вытеснено словосочетанием sitting room. А слово comfort изначально имело значение "покой", а comfortable - тот, кого можно успокоить или утешить. Первым, кто употребил эти слова в современном значении, был писатель Гораций Уолпол, в 1770 в письме к другу.

В 18 веке землевладельцы вдруг сообразили, что не необходимо давать трети пахотных земель простаивать по два года, чтобы "дать земле отдохнуть", а можно засеять туда репу или еще некоторые культуры, которые обновят почву. Тогда же была изобретена сеялка, повысившая урожаи в 2-4 раза. Тогда наступил золотой век земледелия, что позволило множеству семей стать зажиточными и озаботиться своим комфортом и комфортом своих гостиных.

Оказывается, до середины 19 века считалось, что вся еда содержит одно универсальное питательное вещество. И фунт говдины так же полезен как фунт яблок.

Оказывается, в 1861 году немецкий школьный учитель Иоганн Рейс изготовил устройство-прототип телефона. Оно могло передавать щелчки и музыкальные тона, но работало менее эффективно, чем телеграф. Позже оказалось, что если контакты этого устройства покрыть пылью, они с точностью воспроизводят человеческую речь. Но в лаборатории Рейса всегда было очень чисто, так что он этого так и не узнал.

Оказывается, телефонный звонок был изобретен куда позже телефона, а изначально надо было просто подходить периодически к аппарату, снимать трубку и проверять, не разговаривают ли с вами случайно.

И еще ой сколько всего!

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 29 сентября

Ловкий автор

Две книги Романа Шмаракова

"Овидий в изгнании" - восхитительный филологический капустник, многослойная карнавальная матрешка и нескончаемые американские горки с фейерверками и кордебалетом. Читательская реакция - от хохота в голос, от которого в зобу дыханье спирает, до испанского стыда за шуточки автора, от которых весело примерно только ему. Но очень развлекает - даже не столько как угадайка культурных кодов и реалий, сколько извивами сожетов и монтажом приемов, флэнн-о-брайеновским абсурдом и архетипической авторской невозмутимостью. Особенно при дефиците подлинного смешного на русском языке "Овидий" совершенно бесценен.

"Под буковым кровом" - коллекция виньеток вполне декоративных, упражнение автора в стиле. Хотя эпохи и страны показаны нам разные, написано все несколько монотонно в этой кучерявости, как мне показалось. Но автор умеет много чего со словом. Отчасти напоминает чудесные рассказы Гая Давенпорта - но не так глубоко - и короткую прозу Рикки Дюкорне - но не так скандалезно. Развлекательно и рекомендуемо.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 26 сентября

Ты не 'Один (ты не од'ин)

"Герой должен быть один", Генри Л. Олди

Я не спала ночь, а потом писала эти слова два с небольшим часа (испугав подругу, потому что она вышла на кухню, а я там сижу одна в слезах) и вот что у меня вышло:

"Ребята, я страшно боюсь и не хочу заспойлерить вас ВСЕ, поэтому просто прочитайте. Честное слово, это охренительно. Прочитайте, пожалуйста. На этом у меня все. Прошу вас."

Но нет. Все же нет.

Я бы разбила эту книжку на три уровня восприятия.

0. Это огромный фан, приключения, ожившие легенды и мифы Древней Греции.

1. Это история о вросшей в нутро дружбе и поддержке. О том, как удержать друга от безумия собственной силой воли. О том, как жертвовать собой ради друга так, чтобы он мог жить с этой жертвой. О том, как принимать дары и казни. О границах в отношениях с другими людьми. О доверии близким. О том, каково это – всегда чувствовать, что с тобой есть тот, кому можно полностью верить. О том, как вытаскивать любимых хоть из ада.

2. Это что-то очень интересное с точки зрения религии, переплетения верований и убеждений, традиций и их наполнения. Но я не умею об этом говорить и знаю недостаточно. Но если вы вдруг сечете – будете стонать от восторга, уверяю.

3. Как раз то, чем меня бомбануло и я не могла ничего написать. Это история о дружбе с собой и самоподдержке. О том, как удержаться от безумия, если ты сам не можешь удержаться, и конечно только ты можешь себя удержать. О том, как жертвовать собой, чтобы это не была жертва. О том, как принимать от себя помощь, о том, как позволять себе ее принимать. О границах в отношениях с собой. О доверии себе. О том, каково это – всегда быть одному. И никогда не быть в одиночестве. О том, как вытаскивать себя из любого ада.

И о том, как туда не попадать.

Дальнейшее было несложно: любопытство, интерес, приязнь, дружба – звенья той лживой цепочки, за которую одно живое существо подтягивает к себе другое, будь ты смертный, бог, титан или чудовище.

– Ну вот, а мы жертвы тебе приносили, – непонятно почему обиделся Ификл.
– А он маленьких обижает! – добавил Алкид.

Жертвует – собой.
Собой.
... Единственная жертва, недоступная бессмертному, не способному жертвовать собой.
Впервые Гермий подумал, что и боги могут быть ущербны.

– Ты знаешь, Ификл, – немного помолчав, закончила тень, – все мы в чем-то жертвы; и в чем-то жрецы.

Вчера это было; или нет – сегодня.
Если эта встреча живет во мне – значит сегодня.

– Неужели ты и впрямь думаешь, племянник, что я, слабая женщина, способна заставить богоравного Геракла отправиться в поход против его воли?
– Думаю, – без обиняков заявил Иолай.
– Правильно думаешь, – неожиданно согласилась Деянира...

– Зря ты, дружочек, с нами связался! Любить выучился – так, глядишь, и умирать научишься...

– Маленьких обижают! – прогремел старинный боевой клич.

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 24 сентября

Немного нуль-родины в песнях и танцах

Литературный концерт об Ирландии

Это, понятно, не исчерпывающий обзор, потому что другой настолько литературоцентричной страны еще надо поискать. Здесь у нас будет то, чего не было раньше, и чего не будет потом (а потом еще будет).

Ну а начнем мы с маленькой экранизации «Поющих Лазаря» Флэнна О’Брайена, созданной в городке Страбане:

Название этого маленького романа — вообще тема плодотворная, и русская версия его все-таки — нежданный подарок судьбы для музыкантов. Вот паб-группа «Поющие Лазаря»:

Есть и такая песня — и не одна. Вот радикальная:

Вот не такая радикальная — но все о том же, о «бедном рте»:

Это кавер на классическую и любимую песню Берта Янша — вот и она:

Бессмертный роман ирландского писателя Брэма Стокера о бессмертном персонаже тоже обрел свое воплощение в музыке:

А Карла Бруни спела Йейтса — и она была не одна такая:

Этот шотландско-ирландский коллектив (из любимых) тоже пел Йейтса, и не раз:

Лорина Маккеннит тоже пела это стихотворение:

Есть и хоровое исполнение, академическая версия Эрика Уитэйкера:

А вот камерное исполнение того же стихотворения:

Но мы отвелклись и вернемся к «Водоносам» — вот еще одно стихотворение Йейтса, «Любовь и смерть» (которые всегда вдвоем, как известно):

Майк Скотт 20 лет трудился над концептуальным альбомом «Свидание с мистером Йейтсом», в котором положил на музыку сколько-то его стихов. Пластинка вышла в 2011 году. Вот он целиком, наслаждайтесь:

А вот в этой их знаменитой песне спрятаны цитаты как из Йейтса, так и из Джойса:

Но продолжать можно примерно бесконечно, а наш сегодняшний концерт мы завершим песню о писателях вообще — вернее о техниках писательского мастерства:

Нам, впрочем, это заболевание не грозит — по крайней мере, еще очень долго. Не отключайтесь от Голоса Омара.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 22 сентября

Русские идут

"Наши за границей", Николай Лейкин

Из всей серии я читал эти три, чего и вам желаю. Пара отвратительных идиотов ездит по Европе. Само по себе это совершенно не смешно, потому что за минувшие сто с лишним лет европейская цивилизация и Бэдекёр-ленд почти не изменились, русские туристы про сути и в массе своей - тоже. Лейкина надо переводить на всем мыслимые языки и продавать в странах, куда ездят русские, ради образования и просвещения местного населения.

Во второй книжке наших героев опять двое и едут они в другую сторону. Это по-прежнему те же тупые и недалекие ксенофобы и антисемиты, муж к тому же - мизогинист, жена - глупая овца. Их интересует лишь то, что можно сожрать и выпить, предпочтительно - русского происхождения и в больших количествах. Поскольку это не карикатура, а типически выведенные русские, по-прежнему совершенно не смешно. Забавнее те, кто встречается им в пути, вроде болгарского прокурора или американско-еврейского турка-фиксера, но этого недостаточно, чтобы считать книженцию юмором. А педагогический пафос автора пропал втуне, потому что и через сто с лишним лет русские туристы, как говорилось выше, остались точно такими же в массе своей. Стоит оказаться в местах их массового скопления, и вы убедитесь сами.

Третья книжка. Три отвратительных идиота... все прочее см. выше. На дворе 21-й век, а за окном все то же.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 20 сентября

(Не)разгаданная загадка

Четыре книги Мих. Лифшица

Иногда для того чтобы заинтересовать какой-то книгой, хватает цитаты. За последнее время я в буквальном смысле заглотил четыре книги философа Михаила Лифшица (1905-1983, ведущий советский и, возможно, мировой философ-марксист, историк культуры, интеллектуал, участник литературных дискуссий 1930-х и вообще дико важная фигура в советской культуре и культурологии), так что одной цитатой дело не ограничится – тем более, что цитировать там хочется как можно больше.

Вот, например, очень интересные рассуждения Мих. Лифшица о дадаизме и прочем – из книги «Лекции по теории искусства. ИФЛИ 1940»:

«…дело здесь не только в повальном безумии, которое охватило людей, выдумавших, что живопись подобна тому, что может изобразить хвост ослиный – хвост, во время некоей своей вибрации в пространстве, что эта живопись представляет собой нечто абсолютное и что она способна осуществить движение вперед человеческого сознания. Так что мимо таких явлений, какие бы они ни были по содержанию, пусть даже крайне нелепые и странные, все же нельзя проходить как мимо случайных вещей, стыдливо закрыв глаза. Ведь это же продолжалось десятилетия и в Западной Европе не умерло и сейчас. Возьмите любой журнал американский или западноевропейский по искусству, и вы найдете там всю эту беспридметность и все эти дадаистические формалистические вывихи в искусстве и в настоящее время. Это указывает на то, что мимо этого обстоятельства пройти нельзя. Очевидно, здесь все-таки и в этих страшных исторических гримасах умирающего старого мира выразилась какая-то существенная черта, которую, по крайней мере, нам в нашей истории игнорировать и забывать нельзя.

Второе соображение (и это мне тоже один товарищ после прошлой лекции сказал), которое можно здесь высказать, заключается в показном логическом отрицании. Положение, которое привело к дадаистическому ничевочеству, к полному отрицанию всего, ведь это положение, которое шло через импрессионистов и через кубистов и через различные линии и формы стилизации, в конечном счете привело к полному отрицанию художественного творчества вообще. Ведь здесь была какая-то неизбежность, поскольку действительно старые формы превратились в академические шаблоны, эти академические шаблоны устарели, они стали ложными, как ложным стал какой-нибудь подделанный современными техническими средствами мрамор, они стали уже суррогатами, чем-то заменившими настоящую конкретную жизнь в искусстве. И поэтому насмешка над ними, профанация этих форм, издевательство и полное их отрицание может быть рассматриваемо как полезное дело в некоторой степени, дело расчистки почвы, до некоторой степени революционное дело. И было замечено, что эта логика отрицания имеет очень старые и глубокие корни.

В частности, этот дадаистический цинизм в разных направлениях живет даже в литературе и по сей день и сказывается, например, в трактовке всяких физиологических проблем отношений между полами. Этот дадаизм со всей своей логикой развенчания условностей имеет очень старые корни. Его можно найти у Гельвеция – желание развенчать всякого рода условности. Но Ларошфуко не так писал, как Мандевиль, который доказывал, что буржуазное общество основано на пороках, что пороки лучше добродетели, потому что они связывают людей. И, наконец, можно найти подобные идеи в античности в эпоху софистов и т.д. Так что эта идея отрицательного разоблачения условностей, норм и шаблонов, она коренится очень глубоко в прежней истории…»

А вот что он писал о Солженицыне, это уже из книги Varia:

«Солженицын сказал однажды Твардовскому, что 1937 год был отрыжкой 1929-1930-х годов, то есть наказанием за разгром крестьянского хозяйствования. Этот взгляд Солженицына совпадает со взглядом Сталина, который однажды сказал в 1937 году, когда в ЦК полился поток писем и жалоб: ”А, взвыли! А когда мы тронули с места два миллиона крестьян – молчали?” Сталин чувствовал себя ”бичом божиим”. Это так.
Но Солженицын останавливается на 1929-1930-х годах. А почему? Разве этот разгром был бы возможен без жадного уравнительного раздела помещичье земли, без уравнительной волны октябрьских времен? Разве он не был его продолжением? Кто были люди, творившие ”ликвидацию” и ”коллективизацию”? Не крестьянские ли дети в гимнастерках и кожаных куртках, поддержавшие Сталина против партийного боярства и обрушившиеся сверху на своих? Конечно, это было не простой акцией бедноты, как это описывает Шолохов, а ”революцией сверху”, как гов[орит] Сталин в ”Кратком курсе”, но все же революцией, воплощением уравнительно-всеобщего начала.
Значит, во всем виновата революция? Так думает Солженицын теперь (1974 год, когда я переписываю эти строки). Мещанский вздор, возвращение к самой жалкой обывательщине. Александр Блок лучше понимал в начале революции, почему жгут помещичьи усадьбы (хотя они были ему, наверное, более дороги, чем Солженицыну), ибо он был мыслящим человеком из дворян, а не из вышедших в люди кулаков, владельцев экономий, будущих офицеров военного времени и ”прогрессивных” технократов.
Кстати говоря, господин Солженицын, вы забыли или не знаете, что сами являетесь выходцем или более отдаленным продуктом той уравнительной волны, которая обрушилась на оскудевшее дворянство, которая привела к гибели ”Вишневых садов”. Ваши предки просто раньше начали, чем хунвейбины тридцатых годов. Почему же вам не понести то наказание, которое вы считаете справедливым по отношению к другим?
Кстати, чем бы вы были, если бы не октябрьская революция? Проживали бы накопленное добро или, в лучшем случае, стали бы небольшим декадентствующим прозаиком. Может быть, - и это уже в лучшем случае, - эпигоном Бунина. Революция дала вам все – общий душевный подъем и народную трагедию в качестве самого большого и единственно ценного содержания вашего творчества…»

А вот о Кафке (из письма Владимиру Досталу, 26 ноября 1963 года):

«Я не говорю уже о тех обстоятельствах, которые сопровождали его творчество и появление его произведений в печати. Здесь нет игры и рекламы, мистификации и мистики. То, что обычно находят у Кафки – какие-то приметы будущих тоталитарных режимов, угаданные на основании мелких признаков, не кажется мне столь существенным. Если я не ошибаюсь, то в центре его мира стоит один действительно важный феномен – узость, малость всего человеческого, выступившая на поверхность в период превращения большинства людей в римских колонов и вольноотпущенников гигантской централизованной силы. Его человек, имеющий все признаки человека, - существо настолько измельченное, стиснутое обстоятельствами, втянутое в конвейер жизни, несмотря на внешнюю респектабельность мелкого чиновника или пенсионера, что все человеческие отношения, которыми люди привыкли гордиться, которые они обычно идеализируют, имеют здесь слишком тесные границы. Все становится до ужаса просто. Это как если вы провожаете близких, совершили весь ритуал, а поезд не идет. Почему не идет? Неважно – то ли путь закрыт, то ли электростанция не работает. Прошли уже все сроки, все слова сказаны, все возможности исчерпаны. Вы начинаете тихо ненавидеть виновников вашего ожидания, притворяетесь перед ними и перед самим собой, но в конце концов – есть же границы! В старой литературе прощание, даже трагическое, совершалось по всем правилам, благородно, идеальная оболочка человека была еще сильна. А в мире Кафки все слишком тесно, слишком прямо, примитивно, словом – в духе цивилизации двадцатого века, разделенной на миллиарды мелких ее потребителей. И вот почему здесь открывается некая правда, недоступная литературным формам более раннего времени, хотя на этот счет многое уже сказали и Монтень, и Ларошфуко, и Паскаль. Что касается литературной стороны дела, то повторяю, что Кафка кажется мне художником: он свои гофмановские фантазмы и аллегории излагает простым и ясным языком реальности. Схватить этот контраст и есть именно дело художника…»

И еще несколько цитат из Varia, мимо которых совершенно невозможно пройти:

«-Почему вы так зло пишете?
- Один мой приятель был на приеме у Калинина в последние годы его жизни. Пока шел разговор, Калинин все время резал ножницами белую бумагу. Если бы я был на его месте, я резал бы ножом письменный стол…»

«Характерная черта времени, последнего времени – всюду одна толпа, снизу доверху, справа и слева. Задыхаюсь…»

«”Грабь награбленное!” – это вещь такая, которой конца нет, переделы!
Когда началось отречение от нэпа, сначала нэпманов разоряли. Их облагали все более высокими налогами и требовали уплаты их по несколько раз. Один маленький хозяин типографии, помещавшейся в подвале и печатавшей объявления, уплатил все, что с него причиталось, но “фин” требовал еще, хотя квитанции об уплате были налицо. Тут действовало правило: “истина имеет классовый характер“, “бесклассовой истины нет“. Нэпман, зная Луначарского, кажется, оказывал ему какие-то услуги в былые времена, и тот обратился в Наркомпрос. А.В. написал Крыленко письмо примерно такого содержания: “мы можем отменить те законы, которые сами издали, но мы не имеем права развращать наш аппарат беззаконием и ложью“.
Ответ был краток: “Анатолий Васильевич! Охота Вам защищать нэпманов! “
Вспомнил ли этот случай Крыленко, когда его самого взяли за бока, приписывая ему ложное дело?
Молотову на конференции задали вопрос: “У нас на себе есть поп, но он против советской власти не агитирует. Как быть? “Молотов ответил: “Поп у вас есть. А пруд есть?“
Бешеные аплодисменты. Дело было в начале тридцатых…»

«Андрей Платонов, сидя за стопой водки в нашей доброй компании и узнав, что арестован Динамов или другой какой-то сатрап, окруженный теперь венцом мученичества, сказал: “Братцы, а не в нашу ли это пользу?“…»

И, наконец, моя любимая: «Всю жизнь человек разгадывает свою загадку. Моя уже, кажется, разгадана. Не удовлетворен…»

Читайте Мих. Лифшица – не пожалеете!

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 19 сентября

Входит и выходит. Замечательно выходит! (с) Иа-Иа

"Искусство дыхания", Денни Пенман

В день мы делаем 22.000 вдохов и выдохов.

Редко когда мы делаем осознанно хоть один.

Эта мысль поразила меня. Ну ладно, тело делает много всего, что мы и не можем контролировать, если не посчастливилось родиться графом Калиостро: сердцебиение, пищеварение, выработка гормонов... Но дыхание-то! На него можно повлиять.

Дыхание происходит за счет мышц диафрагмы, брюшных и межреберных мышц. Дополнительную роль играют мышцы шеи и плеч, а также верхних ребер. Но когда нам страшно или грустно, то брюшной отдел напрягается и препятствует работе основных мышц. Понятно, что на себя берут нагрузку дополнительные мышцы, но они способны вынести примерно 20% общей нагрузки. Такая работа – стресс для них. От этого появляются хронические боли в шее и плечах, головная боль, усталость и поверхностное дыхание. И круг замыкается.

При этом восстановить нормальный ритм дыхания легко. Не нужны неудобная поза лотоса, специальные колокольчики и благовония, и вообще ничего. Нужен стул. И тело. И немного времени.

Много.

Много раз по немного.

Потому что основная сложность в том, чтобы натренироваться наблюдать за дыханием. Даже не надо менять его ритм, он сам восстановится, тело подскажет, с какой скоростью ему удобнее дышать. Но надо изрядное количество времени на то, чтобы научиться НЕ МЕШАТЬ.

Мысли будут скакать и переключаться, это ок. Вообще смысл медитации не в отсутствии мыслей, а в их принятии.

Эта мысль меня тоже поразила.

Мы вообще почти все обладаем негативным мышлением. Спасибо эволюции. Потому что если не прогнозировать неудачи, их будет сложнее избежать. Так что природа о нас позаботилась и сосредоточила нас на опасности, на выживании.

Поэтому мы можем о выживании не заботиться (оставить это на долю инстинктов) и позаботиться о своем счастье.

По статистике человек тратит в день около 36 минут на беспокойство.

Пойдемте лучше в парк смотреть на облака, на качающуюся траву или летящие листья (или снежинки) и следить за дыханием?

Что же, контрол-фрики, вперед!

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 15 сентября

Что там за личиной?

"Сокрытые лица", Сальвадор Дали

Очень традиционный, куртуазно-мовистский, буквально по канону написанный "истинный роман" середины прошлого века - уже тогда стилистический устаревший, ибо слишком уж живописен и курчав от кружев. Но если к нему подойти беспристрастно и присмотреться, обнаружится второе дно (и не одно) - вполне согласно названию. Чтобы избежать спойлеров, скажу только, что в нем есть и евгеника, и алхимия, и конспирология, и криптоистория, и паранойя. То, что от нас скрыл Хемингуэй, происходит в закулисье Пинчона. Так что это вполне честная попытка создания "энциклопедического романа", отталкиваясь от традиции романописания XVIII-XIX веков - а насколько она удалась, вопрос отдельный. Сам же по себе текст настолько архетипичен, что хоть в средней школе изучай.

Уже прошло 1253 эфира, но то ли еще будет