Книги и чудеса в Культурном центре ЗИЛ

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция
ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Мы в эфире с 15 апреля 2014 года. Без перерывов.
Мы говорим о книгах, которые нам дороги, независимо от времени их публикации.
Мы рассказываем вам о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Наши букжокеи (или биджеи) и их дежурства:

Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

Все эфиры, списком.

Подписаться на еженедельный дайджест.

UPD. С 25 августа 2017 года «Голос Омара» обновляется в чуть более произвольном режиме, чем прежде.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 27 июля

Крутим фонарики

«Ленин: пантократор солнечных пылинок», Лев Данилкин

Здорово это Данилкин придумал — хочешь не хочешь, а в год 100-летия октябрьского переворота прочтешь, а то и на премию какую номинируешь. Пересборка культурного кода здесь у него идет вовсю — для «нового поколения», как он сам прикрывается в конце, с применением узнаваемых обломков тэгов, не очень тонкого пикселирования и иконописи, как на обложке. Так что никого особо не обманули — это, конечно, не биография, а квест лично автора, фанфик такой.

Написано бойко, местами — плохо, местами забавно и познавательно, местами прямо-таки смешно (не гонзо-журналистика, конечно, но наследие стиля Лукича присутствует, как присутствует оно в культурной журналистике, например, С. Г. Гурьева, чьими полноправными наследниками можно считать все данилкинское поколение «младотурков»). Автор — явный левак (это чувствуется, даже не зная о нем ничего), шутник и фигляр, неким манером старающийся не столько оживить фигуру вождя пролетариата (уж чего ее оживлять — она и теперь живее всех живых, как известно), сколько оправдать саму идею революции. С прибаутками и анекдотами, корча рожи и показывая фокусы, что служит добротным эдьютейнментом, добавляет книге развлекательной ценности, с тетрисом из аналогий, сравнений, сопоставлений, понятным нашему современнику в 10-х годах. Не он первый, понятно, не он и последний (хотя некоторый флер настающих «последних времен» здесь чувствуется) — и его ЖЗЛ-ка устареет, не успеет закончиться это десятилетие. Такой вот ревизионист, бойко владеющий пером журнального писаки, — и уж во всяком случае это вполне конгруэнтно самой описываемой фигуре, ритору и демагогу с характерным ленинским прищуром и с поправкой на фильтры Инстаграма. И это в данном случае — не комплимент.

Про википедичность знания автора, трудолюбиво и усидчиво растянутого почти на 800 страниц, нагляднее всего говорит чепуха про т. н. «заговор послов» и Большую игру — оно ничем особенным не отличается от общего знания (прямо скажем — неверного) и «партийной линии», даже не систематизировано никаким иным способом. Но то, что Данилкин не особо отходит от этой самой генеральной линии, привычной нам, становится отдельно понятно под конец, когда задаешься вопросом: а что же нам все-таки рассказали? И понимаешь, что все это вполне укладывается в «Краткий курс истории КПСС», включая даже «революционную» догадку о том, что «политическое завещание» Ленина наполовину сфальсифицировано Крупской. Да ладно — нам примерно это же рассказывали еще чуть ли не на уроках истории.

В общем, получилась эдакая глянцеватая версия поп-истории, поскольку к понимаю фигуры и эпохи текст этот мало что добавляет (разве что пару-другую анекдотов, закопанных в недра чьих-нибудь воспоминаний, да пару-другую параллелей с нынешним строем — прямым, как мы видим, наследником предшествовавших строёв). Один из фокусов автора, например, — фигура умолчания, что при такой раздрызганной, псевдопостмодернистской манере изложения проделать вполне легко (даже следить за руками особенно не приходится). Вот автор сообщает, что в марксизме Ленин нашел «сугубо научное» объяснение примерно всего. Сугубая же научность марксизма не подтверждается ни единым словом — да, мы прекрасно знаем, что марксизм действительно претендует на «всеобщую теорию всего» и уподобляется пресловутому дышлу — куда повернешь, туда и поедет. Сам же Ленин нас этому учил — а вот с его «научностью» неувязочка, как и с научностью любой, в принципе, философской теории. Нам ли не знать. Учение Маркса известно почему всесильно. И этот софизм нашим автором принимается как аксиома, а если вы скажете, что в задачи автора не входило так подробно разбирать основы марксизма, я вас отправлю к соответствующим страницам, где Данилкин до тошноты дотошен в том, что касается, например, другого -изма — махизма.

Нет, популяризатор-то он неплохой на своем уровне, да и чувствуется, насколько весело ему самому было в этом копаться (а если это иллюзия, то как раз она автору вполне удалась). Весельем этим читателя он вполне способен заразить (недаром книжка заканчивается своей последней строкой, чур не подглядывать — это не спортивно) — вся революция и подготовка к ней у него выглядят эдаким опасным приключением, в духе советской беллетристики про каких-нибудь Камо или Баумана.

И тут я как читатель об двух, что называется, умах. С одной стороны, тем, кому марксизм со всей своей диалектикой в зубах навязли с детства, дают разлечься за счет школьно-университетской программы. Это, наверное, неплохо — и уж, конечно, ощущается странновато. С другой стороны, разумеется, «не-забудем-не-простим» и все вот это вот, но Данилкин, как бы мы к этому ни относились, по-прежнему осуществляет старый марксистский принцип, подтверждением чему тоже служит последняя строка: «Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым». Ведь, если вдуматься, только так и можно избыть в себе свинцовые мерзости нашей истории (и школьной программы). Так что, как ни верти, а выходит как-то правильно. Такое вот дышло.

Один из пунктов респекта и уважухи автору: последовательное (хоть и фрагментарное, вполне верхоглядское, по реперным точкам) изложение генезиса идей. Нам вдалбливали основы, отталкиваясь от fait accompli (в 70-80-х ничто, как говорится, не предвещало): революция свершилась и у нас сейчас все хорошо, вся власть у советов, жить стало лучше и гораздо веселей, стало быть, у Лукича был в голове гениальный генеральный план, только всякие гады ему мешали. Данилкин же как может показывает, что это не так — плана, в общем, не было (кроме «универсальной теории всего», допустим), а точек бифуркации и зрения в происходившем было столько, что потеряться на сквозняках истории — как нефиг делать, и наш бронепоезд (тм) в любой момент мог пойти по совершенно другим рельсам. Или оказаться не нашим бронепоездом. Или вообще не бронепоездом. И вот в такой последовательности изложения таки больше, как мне видится, правды, чем в любых курсах истории КПСС. Такова, насколько я понимаю, и была задача стряхивания с ПСС пыли веков.

Хотя и Данилкина, как видно, оправдание революции подводит к легитимизации советского строя как неизбежности. Ленин у него сам служит этой данности, а ничто не может быть дальше от исторической истины, чем этот тезис — особенно в регионах и на национальных окраинах, в колониях. Представлять историю исключительно как череду узлов би- или полифуркации, конечно, наивно, хотя и для автора, и для его героя последующие события, по большей части, служат подтверждением «правильности» ленинской мысли в каждый момент времени (несмотря на глухие обмолвки в духе: да, за то-то и то-то можно упрекнуть, но так это же время такое было). Хотя мы понимаем, что решения все же обосновываются и диктуются не последующими результатами, а чем-то другим, более, скажем так, сиюминутным. До функционирования в виконианско-джойсовском пространстве мы все же еще не доросли. При переходе к Коминтерну у Данилкина вообще в голосе начинает звучать прямо-таки дугинское евразийство с оправданием имперских амбиций Лукича и их идеологической неизбежности. Он даже Украину привязывает к исконной русскости (с наложением бинтов советизации), хотя, как мы знаем, у титульной укронации на этот счет может быть совершенно другое мнение (а откуда есть и пить пошла земля русская, там ни слова не говорится, так что не надо вот этого). Вообще с национальным (и колониальным) вопросом в книге Данилкина все по-прежнему непросто, хотя казалось бы.

Применив ту же ленинско-данилкинскую методику, легко понять, что на долгом пробеге эксперимент все же провалился: советская империя, перезапущенная большевиками из российской со всеми ее идеологическими колониями через 70 с небольшим лет все же наебнулась, поэтому приходится признать, что эксперимент оказался все же напрасен, с каких бы позиций его теперь ни оправдывали и ни легитимизировали. История, конечно, не знает сослагательного наклонения, но и гениальных решений или универсальных рецептов, применимых даже ко всей виконианской спирали, она тоже не знает. Фарс, в виде которого она порой повторяется, — все ж не трагедия. Мир в результате этого эксперимента изменился на ничтожно малый промежуток времени (хотя успел-таки изуродовать мозги нескольким поколениями на 1/6 части суши). Теперь все идет, как оно, в общем, и шло, даже ярлыки вульгарной социологии и экономики не слишком поменялись. Так же обречены, предполагаю, будут и попытки реставрации империи — тем паче на этих жидких идеологических щах нынешней клептократии.

Ленинская прошивка у нас в головах неизбежно (и это — единственная в данном контексте данность, я бы решил) расползлась, и никакие попытки сметать ее даже на такую живенькую нитку, как у Данилкина, с хорошей точностью не удадутся. Но есть одно но — «творчество народных масс»: какая хтонь у них в головах, мы, по-прежнему «страшно далекие от народа», можем представлять себе лишь крайне примерно. Так что «Пантократор» нам рисует более-менее верную картинку: дело Ленина у нас до сих пор известно чем занимается. И от этого — тут автор, конечно, прав — по-прежнему никуда не деться.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 26 июля

В поисках остановившегося времени

«Идеальные поломки», Альфред Зон-Ретель

Левый экономист и философ Альфред Зон-Ретель, близкий к франкфуртской школе, родился в Париже, жил в Германии, бежал от нацистов в Великобританию, исследовал в том числе связи крупного немецкого капитала с национал-социализмом, дружил с Вальтером Беньямином и Теодором Адорно, прожил долгую жизнь и умер в Германии в возрасте 91 года. И все это практически не имеет значения в разговоре о небольшом сборнике его эссе «Идеальные поломки». Пожалуй, знать следует лишь о том, что Зон-Ретель в 1920-е был частью небольшой группы европейских интеллектуалов, оказавшихся в тщетной попытке эскапизма где-то в округе Неаполя, словно застывшего во времени. И еще о том, что тексты, собранные в книжку, вполне мог бы написать тот же Беньямин, или еще кто-нибудь из людей, определивших философию ХХ века и живших где-то неподалеку. Но их написал Зон-Ретель.

Первое же эссе книги – «Транспортная пробка на Виа Кьяя» – настраивает на нужный лад. «На этой-то улице образовалась прямо-таки драматическая пробка, свидетелем которой я стал на исходе июня 1926 года». Причина пробки – ослиная повозка, внезапно остановившаяся посреди оживленной улицы и перекрывшая движение. «Транспорт встал так безнадежно-недвижимо, что доходил уже до точки кипения, что не удивительно в городе, привыкшем к извержениям Везувия». И дальше, оттолкнувшись от столь незначительного эпизода, философ Зон-Ретель пускается в ироничные и крайне наблюдательные размышления о жизни неаполитанцев, о природе, их окружающей, об отношении к животным (от крайнего дружелюбия до, порой, чудовищно жестокого, но не осознающего собственной жестокости) и об остановившемся на этой небольшой, ленивой и медлительной территории времени. По сути, таким же на первый взгляд не хитрым образом строятся и остальные эссе книги – эссе об остановившемся, но не потерянном времени. Именно об остановившемся времени пишет Зон-Ретель, стараясь собственными словами не нарушить привычный здесь ход вещей.

«Идеальные поломки» – центральное эссе книги – дало название всему сборнику. «В Неаполе все технические сооружения обязательно сломаны, - начинается оно. – Если здесь и встречается что-либо исправное, то лишь в порядке исключения или по досадной случайности». А дальше Зон-Ретель все равно описывает – с восторгом, граничащим с восхищением, – остановившееся время, анархистский жизненный уклад, в котором начало ХХ века с легкостью уживается с веком XIX или даже раньше. «Но техника, скорее, начинается там, где человек накладывает вето на враждебный, замыкающийся в самом себе автоматизм машин и сам вторгается в машинный мир. И тут оказывается, что он несравнимо возвышается над законами техники. Ибо он присваивает себе власть над машиной не столько потому, что изучил инструкцию, как потому, что обрел в машине свое собственное тело…» Именно так, очарованно, Зон-Ретель смотрит на людей, среди которых ему довелось оказаться волею случая – среди людей, не всегда различающих свое и чужое и использующих сломанный двигатель разваливающегося мотоцикла для взбивания сливок – засунув во втулку мотора длинную вилку, и среди поездов, пункта назначения которых не знает и начальник станции. И даже анекдотические крысы, изобретательно ворующие куриные яйца в «Крысах Сигурда», или цирковой слон, раздавивший красный минивэн друзей Зон-Ретеля в «Зоопарке в Дадли», становятся полноправными участниками этого поразительного, просоленного морским воздухом и нагретого ярким итальянским солнцем, карнавала медленной, но ни на мгновение не прекращающейся жизни.

Альфред Зон-Ретель прожил в Италии три года – с 1924-го по 1927-й, после чего вернулся в Германию, где защитил докторскую диссертацию по политэкономии. Наверное, его жизнь в Неаполе была не только попыткой эскапизма.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 25 июля

Так просто

"Азбучные истины. Большие чувства"

Непрерывно, каждый миг каждый человек испытывает какие-то эмоции. Многие из них мы не осознаем и еще у части не знаем даже

названия.

Эта книга – сборник эссе, заметок и раздумий про разные чувства.

Очень сильные чувства.

Очень сильная книга.

Там рассматривается разница между гордостью и гордыней, разница между восторгом и восторженностью, связь доверия с мудростью, а также с глупостью.

"...я не хочу, чтобы меня могли подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма". Пушкин

"...щепетильность. Это что-то даже кружащее голову, что-то не к ночи будь упомянутое вроде теории относительности".

"Вдохновение возникает только в активном действии. Созерцанием можно достичь нирваны, но не вдохновения. "

"Я очень ценю чувство свободы, а свобода не бывает скучной".

Если вы идете по мосту, а внизу, в реке, барахтается и зовет на помощь ваш враг. Если вы просто прошли мимо – это еще не ненависть, это просто подлость. "Ненависть – это когда вы бросаете камнями в утопающего, чтобы он не выплыл".

"Обида – это чувство, основанное на неожиданности. ... Строго говоря, обиде не следовало посвящать отдельную статью. О ней можно было бы написать в статье любовь."

"Робость медленно растет из корня, общего со словом "раб", и крепко сплетено с корнями слов "ребячество" и "работа". Нет-нет, нам это все не годится!"

"Тот, кто в жизни не робел и не смущался, должен всерьез подумать, а все ли с ним в порядке. Может быть, он примитивно устроен?"

"Я бы писал это слово так – SOSСТРАДАНИЕ"

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 24 июля

Ее читающее придуманное Величество

"Непростой читатель", Алан Беннетт.

Крошечная повестушечка (а, точнее, большой рассказ) – блестяще остроумная, хоть, вроде бы, и не сильно глубокомысленная. Про то, как английская королева неожиданно пристрастилась к не совсем королевскому занятию, а именно – к чтению. Забавно, что прототип героини – все-таки реально существующая и царствующая старушка (сразу же вспомним еще и “Мы с королевой” Сью Таунсенд – там фигурирует она же – и наверное, не только эти два примера можно было б привести, если бы я читал по-английски: вероятно, великобританцы с одной стороны любят свою королеву, а с другой – полагают ее не до конца настоящей, и охотно созидают на ее человеческой основе своих литературных персонажей). Интересно, как Ее Величество на эту книжку отреагировала?.. Или она в своей королевской действительности вовсе ничего не читает?.. Или ее решили не расстраивать и книжку не показывали?..

Да, и в некрупный размер втиснулись сразу несколько забавных мыслей про то, что есть чтение: зачем оно нам сдалось, какого рода удовольствия получает homo читающий, и что бывает с теми, кто читает много и относительно вдумчиво. Мне, как читателю хроническому и временами даже запойному, было любопытно осознать, что кто-то интересуется природой этих запоев и даже пытается ее объяснить.

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 23 июля

Что( )бы почитать…

Наши нерегулярные литературные вести

Новостей вокруг хоть отбавляй, несмотря на лето, вот мы и решили немного отбавить.

Сначала — о велосипедах (да, это тема нынешним летом):

— вот список полезных книжек о велосипедах от «Гардиана»; «Третий полицейский» Флэнна О’Брайена тоже, конечно, присутствует;

— а это чудесная книжка Элинор Дейвис «Ты, велик и дорога»; она с картинками!

Теперь можно и о поэзии:

— англичане осознали, что «Потерянный рай» Милтона крайне востребован в мире последние 30 лет;

— а американцы сообразили, что нужно читать У. С. Мервина и других замечательных поэтов. Это правильно, в нашей жизни должно быть больше поэзии;

— ну и вообще о понимании поэзии.

Музыки тоже должно быть больше.

— самое время знать, что великий Билли Брэгг написал целую книгу о таком жанре, как скиффл;

— а здесь у нас джазовый век в лучшем виде (оставшийся с нами не только в звуках);

— «Америкэн Сколар» опубликовал прекрасный материал о музыке и войне в трех частях (первая, вторая и третья).

Немного теории:

— о «совершенном языке» и нужен ли он;

— о переводчиках, ЛГБТ и о том, что между ними общего (нет, это не в том смысле, что все переводчики — «пидарасы-в-плохом-смысле»):

— вот заодно об издании детской поэзии Маяковского, Мандельштама и Хармса на английском.

Немного искусства:

интервью с Грантом Снайдером — литературоцентричным карикатуристом-философом;

— в музее «Уитни» сейчас проходит выставка Александра Колдера — мобильного скульптора, у которого был своеобразный роман с Лючией Джойс.

Ну и наконец о любви:

— история о последней на свете компании, производящей пишущие машинки и о библиотечных карточных каталогах.

Вот такая разнообразная литературная жизнь, даже если бросить на нее очень беглый взгляд. Приятного чтения. С вами был Голос Омара.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 22 июля

Полароид-шоу

"Недетская еда: без сладкого", Линор Горалик

Старая новость: Линор — гениальный словограф. Фотограф словами. И этот сборник словесных полароидных снимков и подписей к ним — замечательное "на память" о второй половине нулевых и о девяностых, пусть и применительно к очень специфическому кругу людей и жизней. Впрочем, я (неискренне) сочувствую тем, кого бесит незнание упоминаемых персонажей и неспособность читать эти тексты без такого знания. Да спокойно, думаю, можно читать эту книгу, никак не зная этих людей. Я не знаю Хаюта, ни лично, ни заочно, допустим, и что? От этого Линорины словесные дротики, прилетающие в яблочко, не делаются ни тупее, ни кривее и долетают куда надо. Да, я как читатель и временами издатель Линор наблюдала по ее текстам за смещениями ее фокуса интереса, ее манеры записывать, "Недетская еда" была давно, сейчас такие наблюдения у Линор выглядят и читаются иначе, но и 13 лет назад, когда вышла первая часть "Недетской еды", это уже был ее взгляд, ее слух, эта совершенно цифровая приметливость и просторная, красивая память на нюансы.

Прекрасная отдыхательная книга, словом. Умный яркий сувенир на память. Коробка полароидных снимков профессионального фотографа-людоведа.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 21 июля

Моя королева

Додо Magic Bookroom (2017)

ISBN:
978-5-905-40918-9

Купить со скидкой 15% 265 172 Руб.

Его кто-то видел вчера в табачной лавке за городом

"Моя королева", Евгений Коган

Сегодня хочу бессовестно принести сюда одно стихотворение из книги, которой еще нет в природе, но которой вы можете помочь случиться, если подпишетесь на сборник до 10 августа. Как честно написано по ссылке на предзаказ, невозможно выбрать одно "репрезентативное" стихотворение из сборника, в котором каждое — особенное, но у меня и нет такой задачи. Это стихотворение меня поразило когда-то в женином ФБ, а сейчас просто пользуюсь случаем. По-моему, оно (как и каждый из его текстов, по-своему) отражает в измерении поэзии то, что прекрасно знают все, знакомые с Женей лично. Его громадную, бесконечную способность соединяться душой с самыми трудными судьбами, вставать и идти рядом с теми людьми, чья жизнь оборвалась давно и жестоко, как если бы времени не существовало и вся боль — и эта тоже — разворачивалась бы прямо сейчас. И это один из верных способов отменить время.

Хармс

В комнате с занавешенными наглухо окнами

Под слоем осыпавшейся еще вчера штукатурки

Человек голодает мерзнет скоро сдохнет и

Останется только дым из плохо закрытой печурки

В комнату через щели заходит с улицы холод

И больше сюда уже давно никто не заходит

Человек еще позавчера был высок и молод

А теперь он стар и пурга на улице хороводит

Мимо окон на санках куда-то едут мертвые дети

Неживые взрослые елозят в снегу руками

Человек их не видит человек сидит на кровати

Но он слышит как кто-то колотит в дверь сапогами

Человек встает мечется но не умеет скрыться

Человека уводят остается лишь дым из печки

Человек крестится его папа учил креститься

Человека ведут к машине незнакомые человечки

Они видят бабу с ведром ведро как всегда пустое

Человечки не верят в приметы они как всегда на службе

Человек представляет число оно как всегда простое

Он садится сзади он мягок сгорблен простужен

Еще будет время и люди в белых халатах

Скрипит кровать и сквозняк открывает двери

Человек не знает кто живет в соседних палатах

Но ночами они плачут почти как дикие звери

А потом человек исчезает врачи говорят от голода

Его длинное тело бросают куда-то в яму но

Его кто-то видел вчера в табачной лавке за городом

Значит жизнь победила смерть неизвестным науке способом

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 20 июля

Изгойские хроники 2

"За 'Изгоем'", Колин Уилсон

Название здесь, конечно, должно быть не "За 'Изгоем'", а "под": это философский очерк, как бы завершающий закладку Уилсоном фундамента "нового экзистенциализма", что есть, по сути, построение базы для "нового эволюционного типа" человека. Для выхода в астрал проникновения на другой план осознанности, приобретения интуитивного знания, роднящего нас с древними цивилизациями, и вообще святой пробужденной жизни, по мысли автора, нужно бухать, ебаться и молиться медитировать, развивать язык и принимать мескалин. Что рецепт не лучше и не хуже множества других.

И все бы хорошо с этой книжкой, если б не постоянное нытье автора про его невостребованность и небрежение критиков. У нашего Очень Опасного Интеллектуала, все больше напоминающего Неуловимого Джо, одна, я бы решил, мировоззренческая проблема, способная начисто перечеркнуть все хорошее, что он местами говорит. а именно - полнейшее отсутствие самоиронии. Ивестно же, что на свете не существует ничего такого, чего нельзя было бы оборжать. А тут автор на полном серьезе бесконечно занимается самоцитированием и способен произнести фразу "мое творчество", не вздрогнув ни единым мускулом. Согласитесь, это несколько подрывает веру в человечество.

Ну и да - это еще одно упражнение в читательском смирении. Во-первых, в очерке этом все философы почему-то выглядят бессмысленными и противными созданиями - уж не знаю, такова ли была задача автора, самого, как известно, не подарочка. А во-вторых, еще раз убеждаешься в полнейшей девальвации слов, которые с ходом ХХ века стали означать все меньше. Крайне уместен тут пример из Бланшара (стр. 58, неск. сокращено), настолько хороший, что грех не привести его целиком:

Сказать, что майора Андрэ повесили, - это ясно и четко; сказать, что его убили, - уже не так четко, потому что мы не знаем, как именно; сказать, что он умер, - еще невнятнее, потому что мы даже не знаем, насильственно он умер или от естественных причин. Если б нам пришлось расставлять писателей по ясности высказывания, у нас, мне кажется, получилось бы примерно так: Свифт, Маколей и Шоу сказали бы, что Андрэ повесили. Брэдли - что его убили. Бозэнкет - что он умер. Кант бы сказал, что его смертное существование достигло своего завершения. А Гегель - что конечная детерминированность бесконечности стала еще более детерминирована собственным отрицанием.


И впрямь все дело в языке. редактируйте себя на ходу, дети, и будет вам счастье.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 19 июля

Изобретатель зонтика

Алиса Порет, «Записки. Рисунки. Воспоминания», второй том

Начну с того, что признаюсь в собственной слабости – я не знаю, как буду писать о книге, о которой пишу. Я не знаю, с какой стороны к ней подойти – и к книге этой, и к личности ее автора. Я не знаю, что еще можно сказать после текста, написанного Марией Степановой четыре года назад, к выходу первого тома (и нужно ли еще что-то говорить). Но – так получается, что, если о первом томе говорили много, то выход второго состоялся в какой-то, более или менее, тишине – то ли из-за долгого ожидания, то ли не до книги Алисы Порет, а речь идет именно о ней, сейчас стало (несколько месяцев назад, когда проходил посвященный этой книге фестиваль, о нем писали много – но, так получилось, не о книге). Поэтому я сижу перед монитором и пытаюсь написать какие-то слова об этой великой книге.

Имя Алисы Порет вынесено на обложку этого второго тома, который называется так же, как и первый, – «Записки. Рисунки. Воспоминания». Здесь, действительно, очень много Алисы Ивановны – ее воспоминаний, ее рисунков, ее анекдотов, отточенных в устной речи и потом начисто перенесенных на бумагу – в эти ее разноцветные тетради, или в оформленные в книгу (в другую книгу, изданную годы назад) воспоминаний. Но, в отличие от первого тома, который и состоял из уникальных этих тетрадей, том второй содержит еще и слова, написанные людьми, окружавшими Алису Порет, и их рисунки. И вот тут возникает самая главная сложность, потому что все они – и Хармс, неистово влюбленный в Алису Ивановну и заполнявший ее именем свои тетради-черновики, и Филонов с Петровым-Водкиным, ставшие ее учителями, и ее подруга Глебова, и Друскин, и Олейников, и Майзель, и Шварц, и Шостакович, – все они в этой книге превращаются в придуманных героев сказки, сочиняемой Алисой Порет. Разноцветные человечки – вот Шостакович в круглых очках, застывший со сжатыми кулачками в сумбурном переплетении проволочек-звуков, вот лысый Филонов с кистью в руке на фоне огненно-кровавых строений в дымке, вот председатель земного шара Хлебников, восседающий на футуристическом кресле на вершине хрупкого мира, вот долговязый, лохматый Мейерхольд, Михоэлс с нарисованной короной на голове, смешной и тощий, как щепка, Хармс, а вот и сама Алиса Ивановна – тоже герой своих разноцветных рисунков и анекдотов. И как будто нет ничего вокруг – ни войны и блокады, ни арестов и расстрелов, ни голода и страха, как будто вокруг нет чудовищной, злой, жестокой, пожирающей самою себя страны. Но страна, конечно есть – вот Шостакович, который не может уснуть, вздрагивая от каждого шороха в уверенности, что это за ним пришли люди в форме, а вот блокадный голод, тянущий свои костлявые пальцы прямо к горлу. «Постепенно исчезали из нашего дома талантливые, хорошие, молодые друзья...» – и последними в списке (но, конечно, не последними) – Введенский и Хармс, которого «железные руки тянули в яму» еще в 1938-м, за несколько лет до. Попытка жить в лодке, не замечая находящегося в ней тигра (как точно подмечает Мария Степанова), – принцип Алисы Порет. Принцип, порой доведенный до абсурда, как раз и обозначающего поражение – все-то она замечала, все-то видела, не могла не видеть. И эти рисунки, и эти записанные начисто разноцветные тетради, и эти сумасбродства, птичьи клетки под потолком вместо лампы, эти игры, эти маскарадные костюмы лишь скрывают бессилие перед веком-волкодавом. Пытаются скрыть.

«Человек достигает славы только через груды оскорблений – и для всякого, кто мыслит и действует, плохой признак не пройти через злословие, поношение и угрозы. Все, кто прославил свое отечество гениальными творениями, или доблестью, потерпели клевету, преследование, изгнание, лишение свободы, а иногда и СМЕРТЬ. Изобретателя зонтика англичане закидали камнями (и он умер!)…»

Второй том «Записок. Рисунков. Воспоминаний» – истинное сокровище (авторы книги – возглавляющая маленькое, но гордое издательство «Барбарис» Ирина Тарханова и Антонина Марочкина перелопатили тонну архивных материалов и совершили чудо) – похож на мозаику, из которой выбиты нескольких частей. Повествование, по большей части плавное, вдруг совершает кувырок через голову, или скачок сквозь (через) время – и кусочек времени, один или несколько осколков, из которых складывается слово «вечность», пропадают бесследно. «Мне трудно что я с минутами, меня они страшно запутали» (Введенский). Без этих осколков уже не собрать целое, трагическая эпоха все равно прорывается сквозь разноцветие ровных строчек, хотя жизнь была – длинная, наполненная встречами, любовями и друзьями («Долгие годы мы жили почти в нищете, без крова, без работы, без денег, но всегда были друзья, и чем дольше, тем их у меня больше…»).

Мы, сегодняшние, знаем больше, чем – молодые, счастливые – они. Как бы хотелось увидеть мир их глазами. «Записки. Рисунки. Воспоминания» словно по волшебству дают такую возможность. «Кругом возможно Бог» - написал Александр Введенский. Возможно. И, наверное, Алиса Порет все-таки была настоящей волшебницей. Хоть и, скорее всего, не верила в волшебство.

«Я родилась на Путиловском заводе «в колыбели Революции). 15-го апреля в пасхальную ночь звонили во все колокола, и повивальная бабка сказала маме – “счастливая будет у тебя дочка – день-то какой хороший светлое Христово Воскресенье”…»

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 18 июля

Как не быть идиотом – легко!

"Ты можешь больше, чем ты думаешь", Томас Армстронг

Я очень люблю историю сэра Кена Робинсона о Джиллиан Линн.

Джиллиан было всего семь лет, однако ее будущее уже оказалось под угрозой. Ее успеваемость в школе была просто отвратительной. Кроме того, девочка отвлекала от занятий весь класс, потому что была шумная и буйная.

Учителя считали, что для нее будет лучше перейти в школу для детей с ограниченными возможностями. Родители Джиллиан, получив письмо из школы, очень обеспокоились и привели ее к психологу, опасаясь самого худшего.

Психолог двадцать минут расспрашивал мать Джиллиан о трудностях дочери в школе и о проблемах, причиной которых, по словам учителей, являлась девочка. Не задавая ни одного вопроса самой Джиллиан, он все время внимательно наблюдал за ней. (Она сидела в углу комнаты на диване и нервничала по поводу того, какое впечатление произведет, поэтому даже села на руки, чтобы не ерзать.)

Наконец мать Джиллиан и психолог закончили разговаривать. Мужчина поднялся из-за стола, подошел к дивану и сел рядом с девочкой.

– Джиллиан, ты вела себя очень терпеливо, спасибо тебе за это, – сказал он. – Но потерпи еще немного. Сейчас мне нужно поговорить с твоей мамой наедине. Мы выйдем на несколько минут. Не беспокойся, это совсем ненадолго.

Выходя, психолог, перегнувшись через стол, неожиданно включил радио.

Как только они вышли из комнаты в коридор, доктор сказал матери Джиллиан:

– Постойте здесь минутку и посмотрите, чем она занимается.

В стене находилось окно, через которое можно было видеть, что происходит в комнате. Взрослые стояли так, что Джиллиан не могла их видеть. Почти сразу же девочка вскочила на ноги и начала двигаться по комнате в такт музыке. Двое взрослых несколько минут молча наблюдали за девочкой, пораженные ее естественной, почти первобытной грацией.

Наконец психолог повернулся к матери Джиллиан и сказал: «Знаете, миссис Линн, Джиллиан не больна. Она танцовщица. Отведите ее в школу танцев».

Она начала раз в неделю ходить в школу танцев и каждый день тренировалась дома. В конце концов она поступила в Королевскую балетную школу в Лондоне. Затем Джиллиан присоединилась к Королевской балетной труппе, стала солисткой и объехала с выступлениями весь мир. Когда этот этап ее карьеры завершился, молодая женщина создала собственную студию мюзикла и поставила ряд весьма успешных шоу в Лондоне и Нью-Йорке. Затем она познакомилась с сэром Эндрю Ллойдом Уэббером, в сотрудничестве с которым были созданы знаменитые мюзиклы «Кошки» и «Призрак оперы», получившие фантастическое признание и имевшие колоссальный успех. Маленькая Джиллиан, девочка, чье будущее было под угрозой, приобрела мировую известность как Джиллиан Линн – одна из знаменитейших хореографов нашего времени, подарившая удовольствие миллионам людей и заработавшая миллионы долларов.

Так вот.

Эта книга рассказывает о том, что есть разные виды интеллекта:

9 видов интеллекта:

  • Вербальный интеллект (лингвистический)
  • Музыкальный интеллект
  • Логический интеллект (логико-математический)
  • Образный интеллект (пространственный)
  • Телесный интеллект (телесно-кинестический)
  • Социальный интеллект (межличностный)
  • Внутренний интеллект (внутриличностный)
  • Природный интеллект (интеллект естествоиспытателя)
  • Философский интеллект (экзистенциальный)

Они все, разумеется, есть в каждом человеке, иначе мы не могла бы разговаривать и читать, не могли бы мычать под нос любимые мелодии, не могли бы представлять образы, читая книги, и врезались бы во все углы. Но у разных людей сильнее развиты разные виды интеллекта (разумеется).

Каждая глава посвящена определенному виду интеллекта. Там рассказано, как он выражается, как его развивать, даются интересные факты о людях, обладающих этим видом интеллекта, подсказано, что делать, если этот вид интеллекта у вас развит оооочень слабо (подсказки даются отдельно для обладающих выраженными видами других интеллектов), и предлагаются упражнения по развитию этого вида интеллекта, если он у вас и так фантастически развит. И в конце главы дается "взгляд в будущее" – набросан список профессий, которые могут вас заинтересовать, если у вас развит этот вид интеллекта.

Эта книга очень поможет детям, которые считают себя "тупыми" и "никчемными". Или родителям, которые не понимают, что с их детьми "не так".

Возможно, они просто танцоры.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 17 июля

Блокада по-американски

"Город", Дэвид Бениофф

Вроде бы кощунственно называть развлекательным роман, действие которого происходит в блокадном Ленинграде и его окрестностях, но скучать у читателя точно не выйдет. Потому что там приключения, ну да. А американский сценарист, который сочинял всяких там людей Икс, наверное, иначе уже и не умеет. Что вовсе не плохо и не вызывает отторжения, если читатель не ханжа, конечно.

Этакий фикшн – о войне и смерти, о любви и жизни – имеет полнейшее право на жизнь на книжной полке приличного человека: сюжет тут по-комиксному крепко слеплен, он бойкий и при этом полноценно душевный. Два мальчика-арестанта по воле начальника тюрьмы отправляются через линию фронта за десятком яиц, чтоб у дочки начальника был свадебный тортик, и на этом пути их ждут совершенно кинематографические происшествия – ну так, автор очевидно не вдохновлялся книгами Гранина-Адамовича или Берггольц. Но сумел о страшном написать увлекательно, мастеровито и совершенно не пошло – учитесь, тоскливые писатели! (И переводчики – учитесь: блестяще потрудился Максим Немцов).

И я даже смирился с рекламной рекомендацией на обложке: в конце концов, правильно, что там написано, дескать, «Тимур Бекмамбетов рекомендует» – это ушлым профессионалам немного смешновато следовать советам такого литконсультанта, а у тех людей, для которых он авторитетен (а таких, наверное, много, и они, пожалуй, особо ничего не читают) есть шанс прочесть хорошую книжку. Так что и читатели – учитесь.

Кадриль-с-Омаром Гость эфира вс, 16 июля

Это наша с тобой биография // Гостевой эфир на "Голосе Омара"

"Город Брежнев", Шамиль Идиатуллин

И вновь на волнах "Голоса Омара" наш частый и очень любимый гость, врач-диетолог, научный журналист, увлеченный читатель Елена Мотова.


Странное подростковое упрямство мешает мне читать книги, которые рекомендуют со всех сторон уважаемые люди. Если бы на глаза не попался книжный обзор Шамиля Идиатуллина, я пропустила бы его роман. “5 главных советских книг о том, как и для чего подросток должен выжить” – как глоток свежего воздуха. Автор знает и любит то, о чем пишет. Недовольные фейсбучные критики упрекают его кто в очернительстве, кто в приземленности. Я возражаю – в книге нет никакого давления на читателя.

Это книга о нас и для нас – тех, кто успел вступить в пионеры. Главы – несколько месяцев 83-го и 84-го: идет война в Афганистане, заканчивается правление Андропова. Герой – четырнадцатилетний подросток, место – город, выстроенный вокруг КАМАЗа. Это что-то вроде романа воспитания, скрещенного с семейным и производственным романами. Он битком набит советскими реалиями. Хотя детство в маленьком городке было другое, в этом чтении есть радость (и горечь) узнавания. И ещё одно детское впечатление – две трети книги ты мысленно просишь: “Автор, миленький, пусть у них будет всё хорошо, ну пожалуйста!” Давно уже я не читала художественный текст с таким чувством.

Главные действующие лица, которым автор друг за другом дает слово, – школьник Артур Вафин, его татарский отец и русская мать, его юная училка немецкого и старший друг (бывший афганец и возлюбленный учительницы). Отец – главный энергетик экспериментального цеха на КАМАЗе, поэтому в середине книги мы погрузимся в реалии планового производства на фоне эмбарго.

Пионерский лагерь, запрещенное каратэ, первая любовь, новая школа, очередь за апельсинами, вступление в комсомол и лепка пельменей всей семьей по выходным – вроде бы обычная советская жизнь. Но нет. Эта жизнь – реальная, выпуклая, трехмерная (годится для экранизации). В книге очень много подростковых разборок. Город строили так, что получились практически изолированные жилые комплексы, от этого начались драки стенка на стенку. Эта линия страшная, я даже расспросила нескольких приятелей, как они дрались в детстве.

Поднят и национальный вопрос. Тут и продвижение по службе, и уроки татарского в школе. Но не для всех детей, а только для тех, кто хоть каким-то боком относится к нацменьшинству. В итоге толстой и захватывающей книги получается (или я это так поняла), что человек человеку волк. Сочувствия и помощи нужно искать только в семье, любить можно только близких (если повезло с первой и вторыми). В этой стабильности всё неустойчиво, а дружба в критических ситуациях рассыпается как карточный домик.

Я посоветовала эту книгу всем, до кого смогла дотянуться (“нет, прости, меня чуть не задавили в очереди за яйцами, не хочу об этом вспоминать”). Я проголосовала за нее в литературной премии “Большая книга”. Она живая.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 15 июля

Захватывающая преисподняя

"Город Брежнев", Шамиль Идиатуллин

Чтение романа "Город Брежнев" утвердило меня в мысли, что романы о русскоязычном пространстве, написанные в нулевых-десятых, войдут в летопись мировой литературы как мощный вклад в развитие жанра антиутопий на историческом материале. Во всяком случае, мне кажется, детям, родившимся в эпоху Горбачева и далее, только так и можно воспринимать романы, написанные о советском времени очевидцами, как непосредственно параллельно времени, так и постскриптумом. Я сама чуть младше автора, и потому в 1983-84 г., когда происходит действие романа, я только в школу пошла, а он уже был подростком, ровесником своему главному герою. И для меня "Город Брежнев" прозвучал на два голоса разом: и как эксгумация моих всамделишных воспоминаний, пусть и более отрывочных и менее отрефлексированных, чем у Шамиля, и как невозможная, но захватывающая байка. Так иногда слушаешь чью-нибудь длинную подлинную историю, то и дело ловишь себя на мысли, что ну нет же, да ну вы что, не может такого быть, но по некоторым — многим — частностям вновь и вновь сверяешь рассказываемое со своими воспоминаниями, что попрятались под всякие коряги, и понимаешь, что нет, не заливает рассказчик.

Вот эта непрестанная инстинктивная сверка с действительностью добавляет роману эффект "Ведьмы из Блэр": постоянное хождение вдоль кромки бытового кошмара. Настоящие, кхм, неприятности происходят в романе то и дело, но ощущение, что все это — один из тысяч залов преисподней, возникает далеко не только из-за этого. Причем преисподней куда более достоверной, чем любые ады мировых религий. В ней можно жить и не замечать ее. Целую жизнь не замечать можно. И с такими текстами как раз отчетливо понимаешь для себя, каковы они, черты существования, которые превращают это самое существование в ад. Думаю, у каждого читателя набор этих черт применительно к советскому периоду свой, но кое-что общее может найтись для всех. Педагогическая и познавательная ценность этой книги для меня — в этом. А также в том, что именно делало этот вариант преисподней пригодным для жизни, — и вот оно, как оказывается, пусть и не очень удивительно, нечто за пределами системы, вне времени, вне эпохи, трансцендентно-детское. Впрочем, это лишь потому так для меня, что, как я уже говорила, советский период я застала ребенком, а бурные утренние сумерки 15-летия и далее пришлись для меня уже на 90-е. Важно, конечно, и то, что я родилась и жила всю дорогу в Москве, а это Ватикан Советского Союза, отдельная, куда менее адская история. Каково быть взрослым в советское время, я на своей шкуре не испытала, а теперь уж не испытает никто, кого там не было. Подтаивание этой ледяной преисподней — а период действия романа аккурат то самое время — тоже вполне индикаторно: отмирание каких именно мелочей (и крупночей) делало в те поры этот ад менее адовым, и как в те поры уживались инфернальные и уже более верхнемирные (цитируя Гордона Хотона) линии жизни.

Но есть, конечно, в романе и много всякого другого, за что его, несомненно, имеет смысл читать. Это увлекательная история. Это живые герои со своими причудливыми — по разным причинам — мотивациями, понимание которых, впрочем, возвращает нас к той части моего полива, которая касается черт преисподней.

Словом, эту производственно-бытовую сагу взросления, по-босховски педантичную в мельчайших подробностях, я с легким сердцем рекомендую к прочтению — и отдельно желала бы обсудить ее и с теми, кто родился до 1970 г., и с теми, кто возник после 1990-го.

UPD. Вот еще что видится важным добавить, подумавши: роман "Город Брежнев" относится к той редкой, насколько я могу судить, категории литературных высказываний, которые я для себя именую санитарно-гигиеническими. Такие тексты выполняют задачу переведения того или иного пласта истории, сравнительно близкой по времени, в категорию мифа, — и вот там, в мифологическом пространстве, с этим пластом истории можно взаимодействовать с меньшими (а постепенно и с минимальными) искажениями, связанными с ностальгией/ избыточной сакрализацией/ идеологическими программами/ и прочее. Можно осознавать, смотреть спокойно, но при этом без, с одной стороны, энтомологической брезгливой отчужденности, а с другой — без влюбленного/ненавидящего залипания в майю времени. Это тонкий и значимый дар писателя — такая трансформация истории, и не важно, осознанно это сделал Шамиль в романе "Город Брежнев" или бессознательно. То есть для него самого, если это сознательно, это большая внутренняя человеческая работа.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 14 июля

Веди свои записи со строгостью чиновника миграционной службы

Вальтер Беньямин, из «Улицы с односторонним движением»

Расклеивать объявления запрещено!

Писательская техника в тринадцати тезисах

I. Тот, кто намеревается приступить к написанию большого произведения, пусть наслаждается жизнью и, достигнув цели, позволяет себе все, что не препятствует продолжению.

II. Говори о сделанном, если хочешь, но не зачитывай оттуда ничего в процессе работы. Удовольствие, которое ты таким образом приносишь себе, всякий раз снижает твой темп. В конце концов при соблюдении такого режима нарастающее желание рассказать станет стимулом к завершению.

III. Что касается условий работы, постарайся избегать заурядной повседневности. Недостаток тишины, нарушаемой пошлыми звуками, оскорбляет твое достоинство. Напротив, музыкальный этюд или неясный звук голосов могут так же способствовать работе, как звенящая тишина ночи. Если последняя развивает внутренний слух, то первые становятся пробным камнем для слога, полнота которого поглощает даже эксцентричные звуки.

IV. Будь разборчив в письменных принадлежностях. Педантичная привязанность к определенной бумаге, перьям, чернилам приносит пользу. Не роскошь, но полный их набор – обязателен.

V. Не давай ни одной мысли остаться инкогнито и веди свои записи со строгостью чиновника миграционной службы.

VI. Не подпускай к своему перу вдохновение, и перо будет притягивать его как магнит. Чем дольше и осмотрительнее ты выдерживаешь паузу, прежде чем записать осенившую тебя мысль, тем более зрелой и развернутой предстанет она перед тобой. Речь завоевывает мысль, но властвует над нею письмо.

VII. Если тебе ничего не приходит в голову, ни в коем случае не прекращай писать. Дело чести литератора – прерываться только тогда, когда нужно соблюсти договоренность (обед, встреча) или когда произведение закончено.

VIII. Восполняй перебои вдохновения, переписывая начисто то, что уже сделано. Это пробудит интуицию.

IX. Nulla dies sine linea* – но недели можно.

X. Произведение, над которым ты не сидел с вечера до утра, нельзя считать совершенным.

XI. Не пиши концовку в привычной рабочей обстановке. Там ты не сможешь на это решиться.

XII. Порядок сочинения: мысль – стиль – письмо (Schrift). Смысл чистовой рукописи в том, что при ее составлении внимание больше сосредоточено на каллиграфии. Мысль убивает вдохновение, стиль сковывает мысль, письмо дает стилю расчет.

XIII. Произведение – это посмертная маска замысла.


* Ни дня без строчки (лат.)

Уже прошло 1242 эфира, но то ли еще будет