Книги и чудеса в Культурном центре ЗИЛ

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция
ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Мы в эфире с 15 апреля 2014 года. Без перерывов.
Мы говорим о книгах, которые нам дороги, независимо от времени их публикации.
Мы рассказываем вам о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Наши букжокеи (или биджеи) и их дежурства:

Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

Все эфиры, списком.

Подписаться на еженедельный дайджест.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 13 апреля

Вести с кладбища

"Пражское кладбище", Умберто Эко

Некоторые читатели сравнили «Пражское кладбище» с веселой и развлекательной опереткой, а некоторые рецензенты – с поваренной книгой. Насчет гастрономической метафоры я по-прежнему не убежден, хотя кулинарные вставки видного семиолога действительно выглядят весьма чужеродно, а вот шоу мне все же представляется если и опереткой, то с Михаилом Водяным в главной роли. При этом либретто писал Анатолий Аграновский, а музыку я даже не знаю, кто. Кто у нас там из советских композиторов больше прочих замечен в плагиате? В общем, мне все ж больше кажется, что это если и шоу, то «Синей блузы».

Ибо Эко написал не роман в полном смысле слова, а скорее памфлет, сиречь агитку. Из самых лучших побуждений написал, кто бы спорил, но — это все ж не литература. Кстати, если он писал, искренне веря, как и в «Маятнике Фуко», что все заговоры непременно плетутся ущербными больными ебанатами, почему он отказывает неведомым творцам всяческих «фальшивок» в такой же искренней вере, например, в то, что они пишут? Нелогично как-то – и несколько, я подозреваю, причудливее, чем автор нам пытается показать. То, что это именно памфлет, доказывают условности стиля агитпропа, а именно, среди прочего, длиннейшие монологи с дословным многостраничным цитированием, изложение исторического материала устами даже не героев-рассказчиков, а просто каких-то персонажей, вялостью романной конструкции и шитой белыми нитками интригой. Тут ведь даже уже не "монтажные склейки" - тут натурально швы торчат. До фраз типа «Как ты хорошо помнишь, дорогая, мы познакомились на пляже» автор, конечно, не опускается, но беспомощный ход с раздвоением личности недалеко от такого ушел. Кроме того, все саморазоблачения в книге выглядят так же ненатурально, как цитируемые саморазоблачения «сионских мудрецов».

Ну и да — автор нам как бы опять говорит, что душевно и духовно здоровые люди такой провокационной пакостью заниматься не станут. А станут делать что — в бога, например, верить? Или революцию устраивать? Как-то из текста следует лишь такая вот антитеза. Боюсь даже предполагать, насколько автор при этом заблуждается. В частности, он ставит под сильное сомнение мотивы метаний Таксиля, но будем честны — чувак в свое время развлекся на полную катушку. Я бы сказал, что с учетом той призмы, через которую все подается, это самый симпатичный персонаж всей книги.

В общем, «ПК» невольно оказывается на одной доске и в одном поле с теми книжками, которые автор здесь выводит как полноправных героев. Этот текст принадлежит не литературе, а спецпропаганде. Где спецпропаганда – там идеология и политический заказ, а это, на мой взгляд, отвратительно, с каким бы знаком эти писания не творились.

Переводу, при всей его лихости, очень не хватало редактора, и именно редакторские недочеты – корявости, повторы и прочая не видимая широкому читателю печаль там на каждой странице. К счастью, вопиющих глупостей не так много: «кровавый завет» и «пушка диаметром сто двадцать» бросаются в глаза сами, но я не сильно присматривался

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 12 апреля

Жажда жизни

«От Черты до черты», Давид Маркиш

«Отец был еврейским поэтом, не писал по-русски и всегда из поездок привозил мне книги. Однажды, мне тогда было лет восемь, когда он вернулся из очередной поездки, я спросил: “Что ты привез мне в подарок?” Он сказал: “Я тебе привез кое-что для головы”. “Шапку?” — спросил я. Он рассмеялся. А потом, через несколько минут, вошел ко мне в комнату, принес книгу, открыл и прочитал:

Хоть и не шапка с виду,
Подарок сей, увы, —
Он все ж тебе, Давиду,
Давиду не в обиду,
Пригож для головы.

Когда я стал взрослым, я понял, что это – стихи, написанные человеком, который абсолютно владеет языком. При том, что он не писал по-русски…» так писатель Давид Маркиш рассказывает про своего отца, великого еврейского поэта Переца Маркиша. Формально новая книга Давида – «От Черты до черты» - рассказывает историю Еврейского антифашистского комитета, одним из основателей которого был Перец Маркиш. Но, на самом деле, книга значительно масштабнее – возможно, даже масштабнее своего замысла.

«Я должен был вынуть то, что находилось внутри меня, и распределить по столу, по листу бумаги… рассказывал мне Давид Маркиш. – Я вдруг ощутил — а я, понятное дело, ни в какую мистику не верю, — необходимость записать то, что знал. Почему? Потому что все вокруг меня уже умерли – я имею виду, очевидцев… Я стал размышлять о том, как написать такую книгу. Надо было определить жанр, границы рассказываемого и, самое главное, – поскольку, если ты не являешься свидетелем, факты всегда подогнаны и подструганы, – я думал о том, что нужно сделать попытку логически осмыслить то, что произошло…» Маркиш начинает издалека – 23 декабря 1791 года, когда Екатерина Великая подписала Указ об учреждении «Черты постоянной еврейской оседлости» - это и есть та самая «Черта» с большой буквы, первая в названии книги. А вторая «черта» - это 12 августа 1952 года, когда тринадцать членов ЕАК, в том числе и Перц Маркиш, были расстреляны. От «Черты» до «черты» Давид Маркиш ведет повествование медленно, очень подробно, привлекая огромное количество документов, мало или совсем неизвестных широкой публике деталей и, что важно, живых свидетельств, в том числе и своих. Порой он повторяется, но и эти повторения, и обилие на первый взгляд незначительных (а на самом деле – более чем значительных) подробностей, призваны объяснить, по сути, прописные истины – те истины, которые, к сожалению, исторически не в чести в России – например, про ценность человеческой жизни.

«От Черты до черты» очень важная историческая книга о взаимоотношениях Российского (Советского) государства с евреями. Важная прежде всего личным взглядом – взглядом, без которого сложно представить книгу про эти события, написанную человеком, носящим фамилию Маркиш. При этом книга Маркиша все равно не о ненависти. Она о любви – к своему отцу, к своему народу, о любви к жизни. «Жажда жизни» такое название тоже бы подошло. Но все же книга называется «От Черты до черты» - Маркиш четко очерчивает границы своего повествования. И от первой до последней страницы следует выбранному маршруту, каким бы страшным и, порой, безысходным не казался этот маршрут.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 11 апреля

Делай, что должно, и будь, что хочешь

"Кухня по правилам и без", Ева Пунш

Это не книга рецептов.
Это самое крутое. Это не книга рецептов.

Более того, когда вы устаете жрать одно и то же, и хотите найти что-то очень новое и неожиданное, вам нечего искать. Да и не нужно. Потому что одну и ту же картошку можно приготовить сотней разных способов: сварить, пожарить, потушить, запечь, нарезать на половинки или кружочками или соломкой, приправить тем или иным, подать как отдельное блюдо или как гарнир, добавить фарш или стейк — это всё буду разные блюда. И не надо покупать перепелов или омаров, чтобы добавить новизны в трапезу.

На вкус еды влияет любая мелочь. Если вы пробовали борщ у разных поваров, то понимаете, что при одних и тех же ингредиентах получатся очень разные супы. Потому что кто-то свеклу трет, а кто-то режет. Кто-то ее сперва обжаривает, кто-то запекает, а кто-то припускает. Порядок закладки овощей тоже можно варьировать.

Вот про такие правила и говорит Ева Пунш. Что именно влияет на вкус еды. Как выбирать посуду. Что вообще такое запеканка. Когда стоит добавлять в еду разные виды специй. Чем специи отличаются от приправ и от пряностей. Как подавать алкоголь. Какую еду стоит готовить сразу на всю деревню. Что выставить на фуршет и в каких сочетаниях. Какие секретные ингредиенты запихать в салаты. Чем отличаются разные виды пасты.

Как легким движением руки сделать из привычного каждодневного опостылевшего блюда что-то интересное.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 10 апреля

Непросто жить начитанным

"Фирмин. Из жизни городских низов", Сэм Сэвидж

Одно из англоязычных изданий этой книжки имеет подзаголовок, почти все про нее объясняющий: “A Tale of Exile, Unrequited Love, and the Redemptive Power of Literature”.

Главный герой – один из тринадцати детей не особо заботливой (да к тому же и пьющей) мамаши, живущий в бостонском книжном магазине, единственный, пошедший по пути духовного совершенствования, тонко чувствующий, я бы сказал, по-настоящему интеллигентный, рефлексирующий, мучимый комплексами и любящий, ценящий и понимающий хорошую книгу.

Это грустная, нежная, романтическая, интеллектуальная, полная тонких аллюзий, мягкого (и не очень) юмора история… про крысу. Которая умела читать. Точнее, любил, потому что это был крыс. История, конечно, не только про библиофильского грызуна, а еще и про разную литературу (включая сложную), про писательский труд и, конечно же, про людей – куда ж крысам без них?..
Если вы крыс не любите – все равно почитайте. Я-то их люблю и понимаю, у меня аж три штуки когда-то жило. И вот про одного крыса могу точно посожалеть, что не научил его читать – он был явно той же породы, что и этот Фирмин. Может, он и “Улисса” бы прочел, а я б устыдился и прочел тоже – что ж я, хуже крыса, что ли?.. А с человеками соревноваться неинтересно.

Голос Омара Постоянный букжокей вс, 9 апреля

Провожаем Анри Волохонского

М о л и т в а
святого Франциска Ассизского

Анри Волохонский

Избавь меня
Избавь меня от зрелища пустого края чаши той
в которой нет монеты милости Твоей
Сейчас, сейчас,
Когда кругом темнеют падая
Лохмотья осязаемых от яркости знамён
Мгновенье сжатых век
Наверно это лучшее мгновение прекрасное
О если бы я видел не мигая
Славы Твоей цветочную лужу
И пруд и ручей дорогой незабудок
Поток
Теперь гремит разматывая цепь
Молотобоец-звездочет
А эти здесь
Вокруг стоят боясь дрожат и словно ждут известия
Теперь час губ которые молчат
Должно быть совершенный час безмолвно сжатых губ
О если бы воздух мой
Мог плавить воск среди цветов златой
Я бы с ними плыл
Над звёздами гудящим парусом
И долго тяжко мёд их лил дождём
В эти вязкие поля
Тогда земля бы стала кружкой у протянутой руки
Но Ты – какое серебро сам положил чтобы горело в тесный круг?
Какую рыбу кинул нищим в это масло ради мук?
Ты это Ты
Н
о только как Ты отдал нам побег святой
древесный мост на берег близости Твоей?
Здесь был он взят и срезан сухо
Здесь меня избавь.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 8 апреля

Шоу "Смерть и воскресенье"

Livebook (2006)

ISBN:
5968900598

Купить со скидкой 15% 170 145 Руб.

Да поможет нам всем хоть какая-нибудь святая

"Шоу "Смерть и воскресение"", Ариэль Гор

Этот небольшой роман я перевела 11 лет назад и многого в те поры не умела, конечно. Но вцепилась в него намертво, когда наткнулась на него в каталоге литагентов, прямо с аннотации. Помимо того, что мне нравятся романы со вставными новеллами (их в книге много — это прекрасный обзор по нескольким заслуженным католическим святым и их житиям), я отдельно люблю сказы, способные прошить насквозь стремительное время — хоть благодаря выбранной вневременной теме, хоть с помощью персонажей, чья жизнь отменяет линейную развертку лет.

"Шоу "Смерть и воскресение"" — о бродячем цирке уродов, где-то в Штатах, в конце ХХ века, с полным набором, неизменным со Средних веков: бородатые женщины, шпагоглотатели, фокусники и прочие претериты, люди без корней, вольные сироты мироздания. Разъездное братство, истинный прайд неврастеников — куда более, как выясняется, здоровых и красивых, чем многие их случайные зрители. Гвоздь программы — Франческа, способная волевым усилием являть кровоточащие стигматы (наследие детства без родителей с психопатически набожной бабушкой). Публика — как это было всегда — ничем не лучше погоды: милостива и жестока без всякой логики и предсказуемости, и у наших героев ожидаемо возникают в некий миг ого-го какие неприятности. Но настоящие святые никуда не делись, они среди нас, и в спасении — в каком угодно смысле — нам не отказано, причем не факт, что его можно и/или нужно заслуживать.

Этот роман, как и Сами-Знаете-Какую книгу, можно читать буквально, символически, полубуквально-полусимволически и любым промежуточным методом. Она решительно и быстро выскакивает за рамки католицизма, христианства и любой религии вообще, и она тоньше и глубже ньюэйджевской максимы "господь инсайд". На таких вот тихих, не очень заметных голосах зиждется мировая литература, это ее коренастый фундамент, неброская почва, из которой растут зрелищные деревья и разные лотосы. Выкапывать такие книги — работа немалая, и упрощают ее, понятно, рекомендации друзей и других референтных читателей. Ну или чистое везение, как в этом конкретном случае. Если я вам референтна — пользуйтесь этой рекомендацией.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 7 апреля

Любить кого-то живого

"Лили и осьминог", Стивен Роули

Я вообще-то активно не люблю книжки, где страдают собачки. Но Стивен Роули мою нелюбовь перехитрил.

В общем, жил-был сорокадвухлетний Тед, и жила-была у него старенькая такса Лили. Тед только что расстался с бойфрендом, с которым они шесть лет были вместе, и вообще у него все не очень. Лили теперь для него — самое близкое существо. С ней можно смотреть телик, сплетничать и гулять, и она безусловно любит Теда. Лили никогда не причинит ему боль — в отличие вот от того парня, или от матери Теда — которой он боится сказать «я тебя люблю», потому что не хочет услышать ответ.

У таксы в этой небольшой обаятельной книжке есть свой характерный голос, которым она вмешивается в повествование и общается со своим непутевым хозяином. И все бы ничего, но тут Тед обнаруживает на голове у Лили шишку в виде осьминога — это опухоль, которая означает, что собачка скоро умрет. И тут происходит странное. Тед вообще перестает думать о Лили и о ее болезни. Зато он начинает думать об осьминоге. Осьминог занимает все больше и больше места в его воображении, становится потусторонней зловещей сущностью, которая строит козни и котороую необходимо победить. Тед постоянно придумывает, как им с Лили убить осьминога, и во всех своих несчастьях прозревает его вредительское щупальце. Осьминог внезапно обретает голос. Осьминог появляется из самых неожиданных мест. Осьминог причудливо искажает пространство вокруг и в конце концов история превращается в полную фантасмагорию — Тед берет яхту и вместе с Лили плывет в море, где сражается с чудовищным осьминогом один на один.

Как мы понимаем, Тед проигрывает.

Несмотря на то, что все это очень грустно, Роули умудряется всю дорогу оставаться легким и ужасно самоироничным, метко и проницательно описывая происходящее в голове Теда, но каким-то чудом не скатываясь в сентиментальные розовые сопли. Роули этот роман написал, чтобы справиться с собственным горем, так что история автобиографичная. Рукопись отвергли 30 литангентов, пока она не попала в издательство, где все прочли, страшно растрогались и в два дня купили права на книжку за баснословные для дебютанта деньги.

«Лили и осьминог» — это честно предъявленный опыт о себе, о принятии потери, о любви в самой ее уязвимой точке, о том, как и почему мы отстраняемся от самых близких, и о том, как трудно любить кого-то живого.

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 6 апреля

Как бы дальневосточный Пришвин

Собрание сочинений в 3 т., Николай Байков

Самое известное произведение Байкова "Великий Ван" вышло в Харбине в 1936-м и было потом переведено то ли на 9, то ли на 10 языков. В значительной степени благодаря этой примитивной, но трогательной анималистической сказочке о Маньчжурской тайге Николая Аполлоновича стали считать чуть ли не Пришвиным, но, читая его, следует помнить - как и Пришвин, писатель Байков был скверный. Вероятно, в переводе на японский читается лучше.

Вошедший в первый том "Черный капитан" (полное название приводить не буду, в нем весь роман пересказывается) выходил только в 1943 г. в Тяньцзине, потом в 1959-м - в Брисбене, а это владивостокское издание - пеорвое в самой России. Он, конечно, получше, но также отмечен скверным письмом. В нем Байков отходит от "природоведения" и больше пишет о людях - на самом деле, это вполне энергичный колониальный роман с приключениями, который неплохо бы смотрелся на киноэкране.

Хоть это и не отменяет первого вывода: Байков - никакой стилист, хотя его чтение - своеобразное "постыдное удовольствие". Михаил Щербаков был прав, когда в 1935 году писал о нем:

...из харбинских изданий того же порядка [посвященных Востоку] до нас дошла тоже только одна книга Н.А. Байкова "В дебрях Маньчжурии". Чтобы не возвращаться к ней, отметим здесь же, что в нее отчасти вошли очерки, уже издававшиеся еще до революции, содержащие богатый фактический материал по изучению края, но написанные очень беспомощно в художественно-литературном отношении.

Автор выезжает на знании природы и, в общем и целом, декларируемой любви к этому краю, но она удивительно сочетается с охотой (например, мы бьем красавцев-изюбрей, а потом стоим над трупом и долго сокрушаемся о том, что наделала зверская и хищническая рука человека) и стенаниями о великой миссии русского народа в этом вашем осталом Китае на фоне, в общем, презрения к "варварскому наречью" и "дикарским обычаям" китайцев и манчжур. Я не то чтобы на высоконравственную кобылу здесь взгромоздился и смотрю на все с кочки XXI века, но даже с поправкой на времена и нравы - отдает ханжеством и православным фимозом. В общем, беря этот крайне симпатичный желтенький трехтомник в руки, ко всему этому лучше быть готовым. Там все вполне занимательно и очень познавательно, но довольно неприятно.

Вот еще цитата из Валерия Янковского («От Сидеми до Новины», стр. 236):

Дома, комментируя его произведения, Юрий Михайлович [Янковский] довольно критически отзывался о достоверности публикуемых Н.А. Байковым рассказов; много, мол, приукрашивает…

И дальше пару раз мимоходом говорит, что Байков-де «привирает». Тут я даже не знаю, что Янковский-старший имел в виду: у меня не возникало подозрений, что он врет о маньчжурской тайге, тут мне все кажется более-менее достоверным. Просто все это неинтересно — и сам Байков, и его служба, и его хождения по «солнопекам», и его неудачные охоты, да и причитания его о гибели «красивой природы» от рук человека фальшивы насквозь. Как и сам его язык — тот верноподданнический канцелярит, который прекрасно дожил до наших дней. Банальному Байкову попросту нечего сказать в своих текстах. Он графоман, а языковые находки в его текстах довольно случайны (вроде «угрюмых клестов»); попадаются и более-менее точные (но однообразные) речевые характеристики отдельных персонажей. Пожалуй, все — литературной ценности весь этот трехтомник по-прежнему не имеет, хотя понятна ненормальная популярность его текстов у японцев и корейцев: они легко переводимы самым посредственным переводчиком (хороший за такую ебанину браться, я бы решил, не станет) и отдают графоманией самих, к примеру, японцев, того же Мисимы (были моменты, когда я бы решил, что их писал один человек — ну или переводил один переводчик; да, мы стали недурно разбираться в разных сортах говна). Животные у него тоже антропоморфизированы, что многое говорит о его талантах писателя натуралиста (взгляд «за что?» в застывших глазах изюбря, сраженного жестокой рукой бездушного человека… что еще нужно?).

Но мало того. Еще он антисемит (на очерке о «масонско-большевистском» заговоре со мною натурально приключилась легкая истерика), впрочем не любит и презирает всех «инородцев», включая китайцев и маньчжур, среди которых провел большую часть жизни. Уважает наш автор, похоже, только русских и украинцев, да еще галичан — православных братьев-славян, короче, и в этом смысле пришелся бы ко двору и нынешней власти (хоть и с некоторыми оговорками — хочется верить, что от нынешней политики он бы пришел натурально в ужас, хотя кто его знает). Великодержавный шовинист, куда ж без этого. Каково же его отношение собственно, к изображаемому «морю Шу-хай» за стертыми эпитетами, штампами и нескончаемо повторяемыми «литэратюрными» клише тоже не очень понятно. Если он эти места и любил, то как-то сильно по-своему и любовь эта неубедительна, ею он не только не заражает читателя, но и не делится вообще.

Впрочем, разгадка к третьему тому становится очевидна: Байков в маньчжурской тайге просто-напросто чужой. Посторонний. Он грезит только о далекой России — скучает даже не столько по ней как таковой (иначе принял бы революцию и так же преданно лизал бы сапоги новой власти, лишь бы в России), сколько по той вымышленной фата-моргане, которой, пожалуй, и не существовало никогда. А в Маньчжурии он не дома. Чужак. Тьфу на него, в общем.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 5 апреля

Нет Рая на земле?

«Манарага», Владимир Сорокин

«Эпоха Гуттенберга завершилась полной победой электричества», большая часть бумажных книг уничтожена, и лишь первые экземпляры, вместе с библиографическими редкостями, хранятся в музеях и библиотеках, откуда их крадут специально обученные люди, чтобы доставить «поленья» на нелегальные, крайне дорогие и от того элитарные «чтения» - на них… готовят еду. «Первый стейк был зажарен в Лондоне на пламени первого издания “Поминок по Финнегану”, выкраденного из Британского музея. Так родился book’n’grill», повара объединены в секретную организацию Кухня, специализируются на разной литературе – есть русские, евреи, французы и так далее, - и разъезжают по миру, чтобы готовить изысканные блюда, переворачивая горящие страницы с помощью созданных для этого экскалибуров. Геза Яснодворский, один из поваров Кухни, - главный герой новой книги Владимира Сорокина «Манарага», которая, как обычно у этого автора, умнее чем кажется.

Здесь есть все, за что мы так любим Сорокина: придуманное им Новое Средневековье, в которое превратился мир недалекого будущего после сокрушительных войн и катастроф, издевательства над живыми и мертвыми (в данном случае – писателями), как всегда виртуозные игры с языком (скажем, «патриотическая» критика уже обиделась на цитату из книги «Я пришел с Родины» бритоголового автора с проспиртованным взглядом – с нетерпением жду, когда воспрянут от сна поклонники Льва нашего Толстого) и прочее. А еще в «Манараге» есть изощренный приключенческий сюжет-триллер, который к финалу превращается в кровавый боевик.

Легче всего представить новую книгу Сорокина как парад легко читаемых метафор – от «рукописи не горят» до «глотать книги» и прочее, и прочее. И они, естественно, в этой книге есть, и в финале (это не спойлер), когда торжество индивидуальности превращается в жизнь как супермаркет, в мир победившей массовой культуры aka суррогат, читатель удовлетворенно закрывает книгу – да, такой финал вполне можно было предсказать (как, впрочем, и любой другой – как в жизни). Да, наверное, легче всего прочитать эту книгу именно как метафору победы массовой культуры над всем остальным. Сложнее не воспринять Манарагу (уже без кавычек) метафорой Рая, пусть и на земле.

Гора Манарага, кстати, действительно существует.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 4 апреля

Как писать красиво. Буквально

"О шрифте", Эрик Шпикерманн

Эрик считает, что шрифт – живое существо, присутствующее в сознании и культуре общества.

Общество же считает, что содержание важнее формы (кроме, разумеется, случаев, когда женщина не бреет ноги, потому что вот это касается каждого и совершенно возмутительно, как она смеет вообще! Простите, вырвалось).

Так вот, ведь на самом деле самые первые буквы были очень тщательно продуманной формы, поскольку высекались на камне, и исправить ошибку или неразборчивость было невозможно.

И с одной стороны, ну очень же логично, что слово, написанное узкими буквами с острыми кончиками, будет восприниматься совсем не так, как толстенькие круглые буквы. Если вы это услышите, то реакция будет "ну, само собой", а как же. А с другой стороны, как часто вы выбираете, кто и как писать? Сколько разных вариантов написания слова вы сможете изобразить от руки? Как часто вы меняете шрифт, когда печатаете что-то на компьютере? Задумывались ли вы когда-нибудь на форумах или сайтах, какой именно шрифт там использован, почему и зачем? И как он влияет на ваше восприятие.

Эрик рассказывает (а в основном показывает на примерах) как смотреть на шрифт, как работать с ним, как выбирать наиболее подходящий для вашей цели и как эффективно использовать дизайн.

Оказывается то, о чем мы обычно не думаем – бесконечно красиво, бесконечно интересно и изрядно сложно.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 3 апреля

Воспоминания по-братски

"Вокруг Чехова: встречи и впечатления", Михаил Чехов

Кстати, это не тот Михаил Чехов, который – театр. Тот – племянник. А это – именно что родной брат.

Очень душевно, с любовью к «брату Антону» (как тот постоянно называется в мемуарах) написано. Да и вообще без злобы к людям, нескандально, без особых сплетен, без смакования некрасивостей, без осуждения. Недлинно, но вся жизнь Чехова-главного уместилась: с рождения (даже с фамильной предыстории) и почти до смерти. Написано не без умения литературного – брат писателя, как выяснилось, был не чужд изящной словесности, просто нынче все это забылось, а он ведь тоже был писателем, а также переводчиком. И совершенно без подобострастия к гениальному родному, и абсолютно без выпячивания себя, не особо признанного – а это высокий моральный класс, скажу я вам, так написать мемуары, чтоб и мемуаризируемый не закрывал, забронзовев, собой совсем уж всего пространства, чтоб для мелких деталей и посторонних личностей место оставалось (а там личности и меньшего*, и сравнимого с чеховским масштаба вспоминаются) и чтоб мемуаризирующий не становился главным действующим лицом, которое, при всем, как говорится, уважении, читателю само по себе интересно не так, как “брат Антон”. Неплохой, видать, был человек – Михаил Павлович Чехов. И тактичный.

*Ну, вот, к примеру, какой дивный портрет Гиляровского вышел:
“Однажды, еще в самые ранние годы нашего пребывания в Москве, брат Антон вернулся откуда-то домой и сказал:

– Мама, завтра придет ко мне некто Гиляровский. Хорошо бы его чем-нибудь угостить.

Приход Гиляровского пришелся как раз на воскресенье, и мать испекла пирог с капустой и приготовила водочки. Явился Гиляровский. Это был тогда еще молодой человек, среднего роста, необыкновенно могучий и коренастый, в высоких охотничьих сапогах. Жизнерадостностью от него так и прыскало во все стороны. Он сразу же стал с нами на "ты", предложил нам пощупать его железные мускулы на руках, свернул в трубочку копейку, свертел винтом чайную ложку, дал всем понюхать табаку, показал несколько изумительных фокусов на картах, рассказал много самых рискованных анекдотов и, оставив по себе недурное впечатление, ушел”.

Кадриль-с-Омаром Гость эфира вс, 2 апреля

В восточном экспрессе без перемен

Додо Magic Bookroom (2017)

ISBN:
978-5-905-40912-7

Купить 315 Руб.

Запойные читатели, дуэтом, о свободе и цементном якоре

"В Восточном экспрессе без перемен", Магнус Миллз

В нашей рубрике "Кадриль с Омаром" — сразу два наших постоянных читателя: Люба Яковлева и Катя Романенко, о свежеопубликованном "В Восточном экспрессе без перемен" Магнуса Миллза. "Голос Омара" уже дважды докладывал об этой книге до ее выхода, а теперь наконец завзятые читатели делятся своими впечатлениями.


Люба Яковлева:

Дневной переход, и с книгой покончено — быстро, легко, спокойно, с одним лишь звучным всплеском.
Он длится миг.
А до и после — засасывает, засасывает, засасывает.

После пришло — роман об атрофии внутреннего голоса, а вместе с ним и смысла.
Не знаю, кто как устроен, допускаю, что мы, люди, человеки, — все разные, но у меня внутри происходит постоянное вопрошание: "где я? что со мной? почему я здесь? что я хочу? а чего не хочу? что я чувствую?". Может, и тяжко, и трудоёмко, и нудно постоянно сверять себя с реальностью, но возвращусь к оговорке: все мы — разные, я — такая. А герой — другой.

В монотонном повествовании от первого лица не звучит этот голос, не существует "я–осознающее".
Поток. Да, поток действий — упорядоченных и заданных внешней волей.
Герой принимает, соглашается и соглашается, и соглашается и отдаёт всё больше и больше свободы. И тут вопрос: а была ли свобода вообще предусмотрена в реальности романа, умело слепленного, шаржирующего, отображающего и воспроизводящего собственно реальность первого порядка? И продолжение вопроса: а в нашей реальности первого порядка свобода-то есть, наличествует?

Герой приезжает летом в озёрный край, живёт в палатке на берегу какое-то время — неделю-две, надеясь уехать скоро-скоро в путешествие на Восток — в Индию, берётся помочь хозяину кемпинга, где разбит его лагерь, ходит пить пиво по вечерам в паб, живёт и дышит полной грудью, а дальше он всё больше должен хозяину работы, а дальше — недели уже месяцы, и вот Рождество, а дальше...
Герой действует — он трудится, он не трутень. Он делает многое.
Но делает ли он? Или делают им? У героя отнята (сразу или постепенно) субъектность, он — единица силы, даже не лошадиной, но таки на что-то годный. Пусть живёт. Пусть приносит пользу. Как все в этом прекрасном озёрном краю.

Страшно. Поразительно. И страшно.
Обыденно страшно.

Миллз рассказал ещё раз про ужас экзистенции, лишённой осознания самоё себя, цели и смысла.
Про этот ужас можно найти много у кого ещё, даже перечислять не стану, но чаще всего в текстах будет слышен надрыв и несогласие, вопль душ, стремящихся вырваться, а в тексте Миллза и такого нет. Сплошная благость и умиротворение.
Потому-то и не отпускает текст.

Так и живём. Обыденно и просто. Не задавая вопросы...

(NB. Ирония, конечно, в том, что войти в поток, остановить "внутренний голос", отпустить себя, отказаться от желаний, не размышлять и не оценивать, а действовать — это новые ценности. Относительно новые, относительно. Но да, это предмет желания многих, стремящихся усовершенствовать себя, изменить своё место в мире. Ну вот да, подобный подход на практике может и в такое оборачиваться. Что воля, что не воля. Лишь бы дело.
Понятно, что разница есть, но в этом месте скользко и тонко, и рвётся.)

Катя Романенко:

Я наконец наложила руки на книги Скрытого золота XX века  —  и начала со свежевышедшего Миллза. Так и оставшийся безымянным герой отдыхает где-то в глуши и по доброте душевной помогает окружающим то с одним, то с другим  —  и скоро обнаруживает, что стал местным молочником и перестал мечтать о поезде в Индию. Вердикт: обязательная книга для всех, кому неловко заговаривать о деньгах, неудобно отказывать и несложно сделать, когда просят. Мы с вами, друзья, кончим мороженщиками в ёбаном нигде, и хорошо ещё, если не на дне озера с бетонным якорем на шее.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 1 апреля

Привет премии "Просветитель"

"Мифы и общество Древней Ирландии", Григорий Бондаренко

Вот кому "Просветителя"-то надо дать, я считаю. Нет, все понятно, я фанатка и взятки с меня гладки, но серьезно: это великолепный, педантичный и почти академический обзор пространства-времени, о котором все, что написано и дошло до нас, — дело рук уже христианских переписчиков, в некотором смысле фольклористов-увековечивателей, по месту-времени ничего не записывалось, как известно, и исследователям этой эпохи Острова было, есть и будет невероятно трудно разглядеть, как оно было, хоть приблизительно, за наслоениями чуждой в те времена новой христианской культуры и мировосприятия.

Книга устроена как сборник статей, связанных идейно и содержательно, на разные темы жизни древнего общества. Здесь и женщинах в древней Ирландии, и о дорогах, и о топонимике, и о бытовом укладе, и о героях, человеческих и сверхчеловеческих, и о политическом устройстве, и о видении сверхъестественного и загробного у древних ирландцев. И, конечно, море всего о ключевых документах, какими бы христианизированными они не достались нам, — обо всем, что уцелело письменного, а объем этот сопоставим в Европе лишь с богатством греческой и римской античности.

Есть разница в эмоциональном заряде таких исследовательских текстов, написанных ирландцами или, шире, заинтересованными англофонами и русскоязычными учеными: зарубежный по отношению к Ирландии исследователь, по понятным причинам, пусть и влюблен в предмет своего изучения, все же легче от него освобождается, ему проще оставаться непредвзятым. А по отношению к ирландской истории непредвзятым быть очень важно, и чем новее она, тем это важнее. Григоренко посвятил эту книгу временам примерно от конца бронзы и примерно до нашествия на Ирландию викингов, т.е. чуточку до н. э. и примерно до VII в. н. э., такая глубина вспашки позволяет смотреть на происходящее исследовательски пристально и без политических кренов.

Мало какую почти академическую историческую книгу читала я так увлеченно. Однако, как я уже оговорилась, с фанатов что возьмешь.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 31 марта

Бог, человек и обезьяна

"Высокие Горы Португалии", Янн Мартел, перевод Игоря Алчеева

Эркюлю Пуаро нередко делают замечание по поводу его иностранного происхождения. Он снова и снова спасает положение. Иностранец, чье вмешательство несет спасение, – разве в нем не угадывается образ Иисуса? Эти наблюдения заставили меня взглянуть на детективные истории Агаты Кристи в новом свете.

Единственный современный жанр, звучащий в столь же высоком нравственном регистре, что и Евангелия, – это низкопробный детектив. Если бы мы поместили детективные истории Агаты Кристи над Евангелиями и просветили их насквозь, мы непременно заметили бы их соответствие, сходство, согласованность и равнозначность. Мы обнаружили бы в них немало совпадений и подобий в повествовании. Они точно карты одного города, притчи об одной жизни.

(А также, чем Евангелия похожи на «Убийство в Восточном экспрессе»).

Чтобы описать, как эта небольшая книжка прекрасна, необходимо и достаточно пересказать ее сюжет, а именно этого-то делать и нельзя. Гораздо веселей ее читать, не зная о содержании толком ничего и ничего не ожидая. Попробую акккуратненько пройти между этими Сциллой и Харибдой.

Надо сказать, что «Высокие Горы Португалии» строго показаны тем, у кого в организме острый сезонный недостаток Сарамаго, его беспечных отношений с тканью реальности, его тягучей узорчатой прозы (но Мартел пишет «легче» и снисходит до абзацных отбивок). С другой стороны, роман мне напоминает «Историю мира в 10 1/2 главах» Джулиана Барнса. Образы и мотивы точно так же кочуют из одной части в другую, преображаясь и связывая все происходящее в единую песню о человечестве. Только здесь части три, а время действия растягивается на один век — впрочем, текст раскрывается внутрь себя и у читателя на глазах становится всеохватным, вмещая всю любовь одного живого существа к другому, которая когда-либо случалась на этой Земле.

Три истории такие.

1904 год. У Томаша умерли любимая, маленький ребенок и отец — в одну неделю. Томаш берет драндулет своего дяди — один из первых автомобилей и, сжимая в руке дневник священника-миссионера отца Улиссеша, пускается в путь по Португалии. В дневнике написано, что отец Улиссеш изготовил некий артефакт, который, если его найти, якобы откроет всем глаза на главную истину христианства.Томаш и понятия не имеет, куда его это путешествие заведет.

Тридцать пять лет спустя. Патологоанатом Эузебью Лозора работает допоздна, и к нему является необычный посетитель с трупом в чемодане.

Еще полвека спустя. Канада. Сенатору Питеру Тови проводят экскурсию по Институту изучения приматов. Он встречается взглядом с одной из обезьян, и судьба его с того момента предрешена.

Это история о поиске Бога, и, прежде чем начать ее читать, имеет смысл вспомнить интересный факт о носорогах. Кажется, впервые азиатского носорога описал греческий историк Ктесий. Позже образ носорога трансформировался (по дороге подтянули Ветхий Завет и другие источники) и в Средневековье окончательно оформился в то, что мы знаем, как мифическое животное единорог, — символ духовной чистоты, духовных исканий, символ Христа. У Мартела в «Высоких Горах Португалии» свой остроумный и проницательный взгляд на искания — но они будут вознаграждены. Некоторым образом.

Уже прошло 1137 эфиров, но то ли еще будет