Книги и чудеса в Культурном центре ЗИЛ

Голос Омара

«Голос Омара» — литературная радиостанция
ежедневного вещания, работающая на буквенной частоте.

Мы в эфире с 15 апреля 2014 года. Без перерывов.
Мы говорим о книгах, которые нам дороги, независимо от времени их публикации.
Мы рассказываем вам о текстах, которые вы не читали, или о текстах, которые вы прекрасно знаете, но всякий раз это признание в любви и новый взгляд на прочитанное — от профессиональных читателей.

Наши букжокеи (или биджеи) и их дежурства:

Стас Жицкий (пнд), Маня Борзенко (вт), Евгений Коган (ср), Аня Синяткина (чт), Макс Немцов (пт), Шаши Мартынова (сб). Вскр — гостевой (сюрпризный) эфир.

Все эфиры, списком.

Подписаться на еженедельный дайджест.

«Голос Омара»: здесь хвалят книги.

Аня Синяткина Постоянный букжокей пт, 27 июня

Титус Гроан

Livebook (2014)

ISBN:
978-5-904-58479-5

Купить 590 Руб.

Снаружи замка ничего нет

Трилогия о Горменгасте, Мервин Пик

Мы находимся в замке. Все находятся в замке, потому что кроме замка, ничего не существует. Замок — высшая ценность, потому что высшая ценность — это замок, и так было всегда. Добро пожаловать в громадное пространство абсолютной клаустрофобии, замкнутое само на себе. Замком Горменгаст, громоздящимся посреди пустыни чудовищем, долгие столетия правит династия графов Гроанов, вечная и пыльная, как сами камни. Так же вечен и Ритуал, на котором зиждется существование замка и всех его обитателей, от самих графов до последнего потомственного Скребуна стен на Великой Кухне Горменгаста. Изо дня в день единственный и непререкаемый долг всех — исполнять прихотливые, громоздкие, невесть кем изобретенные древние правила, как нескончаемую наследственную епитимью, каждодневное сложносочиненное приношение жизни на алтарь верности всему тому (чему-то такому весьма нерушимому), что символизирует — нет, являет собой Горменгаст. Если в пространстве обычной жизни ритуал нужен затем, чтобы поддерживать мироздание... Горменгаст — идеальное воплощение мифа о самом себе. Поддержание такой абсолютной тавтологии требует выдающегося посвящения и труда многих и многих — желательно, поколений. Зато, конечно, в таком пространстве тот самый последний потомственный Скребун стен остро ощущает свою ценность.

Но вот появляется на свет новый маленький граф, Титус Гроан, семьдесят седьмой этого имени, который все изменит.

На самом деле, конечно, нет. Не изменит.

Но, по крайней мере, это будет первый (известный нам, читателям) житель Горменгаста, наделенный настолько яростной и упрямой фантазией, чтобы не только представить, что есть что-то вне, но и сбежать туда. А не в смерть, как многие другие. 

Все персонажи, маленькие подобия монстра, которому они принадлежат, отчетливо замкнуты на самих себе. Великолепные, гротескные на грани фола характеры, они, каждый, замкнуты на какой-то один краеугольный камень. Вынь его — и человек сложится внутрь себя. В воду, или в пропасть, или на растерзанье совам, как уж получится. Их мир устроен так, они не умеют других правил. Два персонажа на все книги не выказывали желания никуда складываться, что бы с ними не творилось. Один — абсолютное стремление к свободе, Титус. Второй — абсолютное стремление к власти, Стирпайк, ну, вы с ним еще познакомитесь. 

И то, Титус под большим вопросом: он может жить дальше, только пока знает, что то, от чего он бежит, пребывает неколебимо на своем месте. 

Так сложилось, что Мервин Пик успел написать только три тома о Горменгасте, и цикл остался трилогией, но имеющей подобие логического завершения. В третьей книге Титус, которому удается вырваться за пределы своего замка, начинает сходить с ума, потому что новый мир, в который он вступает, слыхом не слыхивал о Горменгасте, мало того — не верит в его существование. Титус мечется, пытаясь понять, не было ли сном все, что его определяло. Неожиданно оказывается, что снаружи замка — некое ретрофутуристическое (с нашей читательской колокольни) пространство, с летающими механизмами, подземными городами, смертельными лучами и экспериментами на людях и животных. Да, можно вывести Титуса из Горменгаста, но нельзя вывести Горменгаст из Титуса. Свой замок он приносит с собой. Кто он без замка? Кто он без своего краеугольного камня?

Удивительное чувство, когда можно распространяться о сюжете сколько угодно. С таким же успехом я могла бы проспойлерить вам, ну, картину Тициана или, там, "Похищение Прозерпины" Бернини. И вот, Аид ее, представляете, догнал, и как схватит! Мервин Пик — художник по образованию и по профессии, и он принес в литературу весь свой инструментарий. Этот текст требует, чтобы им любовались, сцена за сценой, как изумительной живописью, каждым схваченным бликом света, каждой скрупулезно выписанной деталью — и, да, время внутри течет так, чтобы вы наверняка успели это сделать. Только в третьей книге картинки наконец начинают меняться с кинематографической частотой, история скачет, как в нехорошей дрёме, ритм рвется и к концу почти захлебывается. 

Но тревожное и неуютное у меня от этих книг остается ощущение: хотя и наш титульный герой, и весь сюжет (и читатели следом за ними) вышли из замка, и Ритуал кажется всем сразу дурным кошмаром, и все-то в новом мире другое, а ведь нас, кажется, обманули — каким-то неясным образом по сути ничего не поменялось. И замок, как мы выясняем, на месте. Где-то там внутри нас он все еще стоит на месте, и так было всегда.

Макс Немцов Постоянный букжокей чт, 26 июня

Книга о живых и мертвых старушках

CheBuk, Livebook (2012)

ISBN:
978-9-984-81653-1

Купить 315 Руб.

осталась 1 шт., выкопаем для вас в закромах

Во что превращается мама?

"Книга о живых и мертвых старушках", Лея Любомирская

Некоторые читают все как научную (околонаучную, псевдонаучную, вовсененаучную) фантастику — это удивительные люди, я таких знаю. У меня, правда, тоже есть своя маленькая аберрация — я все читаю (и смотрю, если уж на то пошло) как сказки. Не то чтобы в детстве мне их не хватало... но, видимо, не хватало. Теперь становится понятно, что с возрастом и читательским опытом приходит та сноровка, которая позволяет наслаждаться даже самыми вроде бы простыми интригами и сюжетами — вычитывать из них тайные смыслы, сканировать аллюзии и отсылки, бродить по всяким расходящимся тропкам. Со сказок все и начинается, они подстрекают к чтению (смотрению, писанию, чему угодно).

«Книга о мертвых старушках» Леи Любомирской не обманывает — это честный сборник сказок, где каждая составила бы честь любой антологии Кейт Бернхаймер. Там сказочно все — от незамысловатых аранжировок на темы Синей Бороды, Дюймовочки или Красной Шапочки, до вполне причудливых фантазий о взаимодействии мира мертвых и мира живых. Причем, действие практически всех историй происходит в некой условной земле с глубокими магическими традициями, в которой можно опознать Европу, а еще конкретнее — Португалию, где автор живет уже много лет. Только вот понять что-то про эту страну с лицевой стороны из этой книжки нельзя (как не стоит здесь искать практических руководств по переходу в Страну Мертвых, о чем, собственно, и предупреждает нас на обложке Макс Фрай). Разве что понятно: у португальцев с миром мертвых какие-то свои отношения, а в мире живых господствует довольно строгая кастовая система приличий почище, чем в так любимой сказочниками Викторианской Англии.

Что, надо сказать, наше читательское счастье, потому что лишь на такой вот неопределимой кромке (хотя, подозреваю я, довольно остро заточенной и временами даже зубастой) «реальной» жизни, в состоянии некоторого душевного томления на самом краю некогда всего известного цивилизованного мира и может разворачиваться очень внутренний талант сказочника. Ну потому что наружу не очень высунешься, а край — вот он, рядом. Ну и разве станешь рассказывать сказки — тем более страшные — себе и своему невидимому другу (сиречь идеальному читателю), если у тебя вокруг все хорошо? Разве станешь выстраивать такие хитровывернутые, поистине эшеровские пространства, где «дым в дом, дом в даму, а дама в маму»? Хотя у Леи в сказке скорее будет происходить обратная трансмутация — это мама может превратиться во что-нибудь пугающее… ну, или не очень, но это просто потому, что мы в таком мире как бы привыкли к непривыкаемому.

В коротких — и очень коротких — историях Леи Любомирской читательская точка сборки смещается постоянно, порой головокружительно. Такое ощущение, что автор над нами посмеивается, подсовывая китайские головоломки и ловушки для пальцев (и лукавый авторский голос здесь — одна из немаленьких причин, по которым сказки Леи стоит читать). Страшно представить, что получится, возьмись она сочинять какую-нибудь «Историю Краеземья».

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 25 июня

Просто жизнь

«Это мое», Евгений Ухналёв

Пару лет назад я придумал штуку, которая на сегодняшний день является, возможно, самой важной штукой, которую я сделал – я придумал сделать книжку воспоминаний потрясающего художника и друга нашей семьи Евгения Ильича Ухналева. Спустя месяцы у меня получилось почти тридцать часов интервью, из которых предстояло сделать книжку...

Вернее, все было чуть иначе. Однажды Ухналев рассказал мне две коротенькие истории и попросил их написать. Сказал, что хочет, чтобы они остались. Вот одна из них, называется «Август»: «Мороз, ледяной ветер, сизые сумерки. Неизвестная железнодорожная станция в тылу – сорок забитых составами рядов рельсов. Эшелон с эвакуированными, внутри теплушек темно, тепло, даже уютно. Сквозь вой ветра издалека доносится срывающийся голос почти безумной женщины. Голос приближается: "Август! Август!" Женщина плачет, замерзшими руками стучит в вагоны: "Август! У вас нет Августа?" Добегает до нашего вагона: "У вас нет Августа?" Какой-то работяга с Кировского завода бросает сквозь смех: "А сейчас декабрь". Женщина на мгновение замирает, а потом бежит дальше».

Ухналев – уникальный человек. Ну, то есть он рассказывает примерно так: «Не помню точно, когда это было – 6 или 7 сентября 1942 года…» Он помнит удивительные вещи – фамилии и имена, погоду, цвет неба. Он всматривается в свое прошлое взглядом художника. А вспомнить есть что – он родился в 1931 году, он помнит начало блокады и эвакуацию, послевоенный Ленинград, он помнит воркутинские лагеря, где оказался в возрасте 17 лет по абсурдному обвинению, возвращение из лагерей, он помнит Эрмитаж 1960-х. Он говорит: «Единственное, к чему я отношусь серьезно – это творчество. Творчество для меня бесспорно. Я не сомневаюсь ни в одной вещи, которую сделал. После того, как я вернулся с Воркуты, у меня был более чем двадцатилетний период, когда я не рисовал, - очень большой перерыв для художника. Странный период, когда я занимался непонятно чем, пока не начал понимать, что же на самом деле мое. Конечно, нужно было содержать семью, кормить сына, и это – единственное, чем я оправдываю тогдашнее свое существование. Но я счастлив, что все-таки понял, что мое, а что нет, потому что большинство людей так до конца жизни и не понимает…» И, в общем, мне это кажется дико важным.

Книжка получилась небольшой, потому что не хотелось, чтобы в ней было что-то лишнее, – небольшой, но очень насыщенной событиями и, главное, эмоциями. А вот вам вторая история, с которой все началось, называется «Художник»: «Сизое морозное утро, серое солнце Воркуты. Вахта. На дороге под пронизывающим ветром зеки пригибаются к земле, кутаются, кто во что горазд, – ждут вывода на шахту. Матерятся вертухаи – проверяют, у кого на спине или рукаве плохо виден номер. Заметив полустертый номер, кричат: "Художник!" Из небытия возникает маленький согнутый человечек, консервная банка с известкой на шее, щепка в руках. Он обновляет номер и исчезает до следующего окрика».

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 24 июня

Возьмите себя в руки. Буквально

"Дневник одного тела", Даниэль Пеннак

"Герой Даниэля Пеннака ведет дневник своего тела — предельно откровенный, шокирующий."

Да ну неправда же. Герой Пеннака — маленький мальчик, у которого папа тяжело болен и совсем без сил. И пацан неосознанно копирует папино бессилие и полупрозрачный вид. Но однажды решает таки начать жить, занимается всякими упражнениями для мускулатуры и одновременно начинает вести дневник. Очень физический дневник, ничего личного, по минимуму переживаний, не связанных с телом и ощущениями. И ведёт его до конца. Вот и всё.

Прямо шокирующего мне там не встретилось, хотя я вполне себе трепетная лань. Да, там подробно про эрекцию — это дико интересно. Да, там подробно про то, как он видит и чувствует разные женские тела — это ДИКО интересно! Да, там про слюни, сопли, мочеиспускание, разные болячки, особенно к старости... Но кто никогда не ковырял в носу, пусть первый бросит в Пеннака камень.

А язык вы разглядывали подробно? А пупок? А можете описать походку своего любимого человека, обращали на неё внимание? Семенит или широко шагает, как двигаются руки, корпус чуть наклонён вперёд или грудь расправлена, напряжены ли плечи? Мы (может, не лично ты, милый читатель) мало обращаем внимания на очень клёвые вещи. А после книжки (читается жадно, парой глотков) несколько перестраивается восприятие, удваивается наблюдательность и направляется на то, что раньше было не в фокусе. Круто же, ну?

Рьяно рекомендую прочитать всем

  • — кому интересны человеческие тела в принципе
  • — кто каким-то образом работает с телесностью (врачи, массажисты, родители)
  • — спортсменам
  • — кто боится признаков старения
  • — кто не знает, как разговаривать с детьми про всякие их возрастные изменения
  • — у кого просто есть тело =)

Заодно узнаете несколько забавных анекдотов и как безболезненно обрабатывать всяческие мощные порезы.

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 23 июня

Мастер погружений

«Таксопарк», «Универмаг», «Архив», «Поезд»: Романы Ильи Штемлера

Бешено популярный в семидесятые-восьмидесятые прошлого века писатель нынче незаслуженно подзабыт. Хотя роман “Архив” был пепереиздан в 2013 году, а в 2012 вышла в свет чудесная повесть “Нюма, Самвел и собачка Точка” (о которой можно было бы поговорить, но она совершенно вне рамок того жанра, о котором мне хочется рассказывать).

А жанр – даже и не знаю, как назвать его – производственный роман? – нет, потому что такого добра за полвека активного засорения литературного пространства понаписали несколько тонн, и почти каждый грамм из этой тонны – невыносимое занудство. Раньше за это занудство давали сталинско-ленинские премии и цепляли ордена на шевиотовые костюмы (правда, потом могли запросто посадить и даже расстрелять). Жанр Штемлера – роман не производственный, хотя именно производственные процессы в этих его романах являются этаким скрепляющим раствором и катализатором фабульной реакции, именно проблемы совершенно конкретной отрасли народного хозяйства заботят героев, именно ради общей задачи, казалось бы, и крутятся колеса сюжета, жужжат все его приводные ремни, и шевелятся детальки...

Но абсолютно загадочным образом только у Штемлера получилось устроить все так, что читателя эти проблемы и колеса, конечно, беспокоят, но за ремнями и детальками явственно проступают люди. Которые все это жужжащее крутят, заводят и починяют, но остаются при этом стопроцентно убедительными и нормальными – если не реальными людьми, то уж как минимум достойными литературными героями.

И Штемлер, кстати, перед каждым своим “производственным” романом честно поступал на работу именно туда, о чем он собирался писать – он работал проводником в поезде, таксистом и архивистом, то есть, совершенно тщательно проникался атмосферой и натуральными заботами тех, с кого потом писались его персонажи.

Кстати, этот писатель жив и работоспособен – в отличие от большинства моих “букинистических” субъектов. Не знаю, напишет ли Илья Штемлер еще что-нибудь “узкопрофессиональное”, но и того, что он написал, уже достаточно для небольшого, но уютного места где-то недалеко от вершины Пантеона советской (в хорошем смысле) литературы.

Елена Мотова Гость эфира вс, 22 июня

Дело, которому служишь

"Записки юного врача", Михаил Булгаков

Все в этом мире, кроме меня, смотрели "Доктора Хауса". Эксцентричный нефролог и инфекционист вовсе не вытаскивает редкие, сложные диагнозы как кроликов из шляпы, нет-нет, он ищет, анализирует, мучает помощников целую серию и — та-дам! — больной спасен, коллеги в восхищении, у зрителей зашкаливают нейромедиаторы, а врач съедает очередное болеутоляющее и идет домой.

Собственно говоря, любую околомедицинскую книжку или кино можно свести к простой схеме: благородный врач, полный неисчислимых достоинств, спасает несчастного больного, разница лишь в деталях профессиональной специализации и наличии/отсутствии Хью Лори. Медицина и её люди всегда будут интересны, но в этом слегка паточном жанре есть нечто особенное, свежее, радостное, настоящее.

Цикл рассказов Булгакова, которые составляют "Записки", — автобиографические истории начинающего врача. Вообразите: 1917 год, вы только что окончили медицинский факультет университета (пятнадцать пятерок), вам двадцать три, изо всех сил сдерживаете порывистые движения и пытаетесь выглядеть солидно. И посылают вас в глухое село руководить земской больницей, потому что больше послать некого. Вы там единственный врач и отвечаете за всё.

Сколько бы раз ни перечитывала "Записки", в этом месте я всегда покрываюсь холодным потом. Вспоминаю, как со своей боязнью высоты лезла к больному на третий этаж по строительным лесам. Герой же, мучимый мыслью о том, что по грязи и бездорожью к нему привезут ущемленную грыжу или ещё что похуже, денно и нощно штудирует учебники. Земская больница, кстати, не только оборудована по последнему слову науки предшественником нашего юного эскулапа, но содержит впечатляющую медицинскую библиотеку и совершенно укомплектованную  аптеку.

И что же дальше? А дальше просто работа: несколько случаев из практики — серьезных и нелепых, смешных и трагических. Я много раз спрашивала себя, почему это так трогает? Истории интересные, юмор, ага, даже мелкие детали вроде той, что если больше двух врачей собираются вместе, они говорят только о работе. Нет, всё не то. Может быть, дело в том, что герой Булгакова не похож на безупречного, всегда правого бронзового истукана? Он где-то недотепа, где-то идеалист, но под грузом страшной ответственности не ноет, а честно делает своё дело, всё, что может. "Дерзать, искать, найти и не сдаваться".

Британцы недавно экранизировали "Записки", добавив ещё два булгаковских рассказа — "Морфий" и "Звездную сыпь". В роли доктора снялся Дэниел Рэдклифф. Получилась, конечно, карикатура, но странным образом дух книги там витает. Одно только, как они выговаривают "Леопольд Леопольдович" (предшественник героя, с которым его постоянно сравнивают), способно на целый день развеселить мыслящего человека.

Но книга всё равно лучше.

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 21 июня

Комедия д'искусства

"Сакре Блё", Кристофер Мур

Мне очень симпатичен Париж Кристофера Мура. Я много раз была в этом городе, любви у меня с ним нет, но мы приятельствуем. И вся эта гвардия почти никогда не трезвых сумасшедших с мольбертами, воспетая много кем и до Мура, мне тоже дорога, потому что мне слегка понятен этот тремор, возникающий от масляной краски, от ее пластилиновости, ласковости и капризности. И да, точно так же, как в моей голове существует пряничное Средневековье, есть в ней и пряничный Париж второй половины XIX века, и очень не хочется думать, что со стоматологией все было по-прежнему непросто, что с телами — своими и чужими — народ по большей части обращался как попало, а человеческая жизнь стоила почти так же дешево, как и во всей предыдущей истории человечества.

Хорош этот текст как полетный маршрут — промерен, выхожен, запомнен и отдан мне, читателю, чтобы просто мне было снять мое личное кино про этот Париж, про этих французов, увиденных Муром в парижских сновидческих шастаньях. Я совершенно не против его мифа о синей краске, об алхимии превращения жизни в искусство и обратно, не против цены, которую, по версии Мура, выставляют за выкручивание рук атлантам мировых законов термодинамики. Я за грязь и дрянь Парижа — да, этот пряник валяли в конском навозе, в поту и секрециях любовей разной высоты. Он, Париж, делается от этого чуть более настоящим (чего, в общем, не очень требовалось, см. выше, но так интереснее).

Хорош Муров шерше-ля-фам — он у него особенный, свой, и, замешенный с охрой и сажей и свинцовыми белилами, получается выпуклый и трехмерный. Верю тебе, Крис, Святая Синь — ни черта не святая. И отлично, что она старше, чем думается (дальше молчу, сейчас попрут спойлеры).

Спасибо, Крис, благодаря твоей сказке эти невозможные люди — Тулуз-Лотрек, Ренуар, Ван Гог, Моне, Сезанн, Лепик, Моризо, Писарро, Мане и много кто еще — ожили и задвигались, заговорили. Допустим, твоим голосом, но он мне годится. Я теперь смотрю на их полотна как на фотокарточки навсегда ушедших друзей, я не знаю теперь их мыслей и чувств, но мне кажется, я могу их вычитать в складках их платьев, в обманчивой приблизительности масляных красок, в тенях, что уже никогда не сместятся по солнцу. Смотрите и вы — мы собрали арт-гид по этой книге, это и подарок, и замануха вам всем.

И да, я теперь знаю Монмартр без Сакре Кёр. Просто холм, с буераками, коровами и мельницами. Я даже слышу запах конских яблок и сдобы. Могла бы сказать много больше, но вы лучше езжайте как-нибудь с этой книгой в Париж и живите по ней, пока читаете. И будет вам город-миф, новый до слез. Отвратительно и чарующе прекрасный.

Макс Немцов Постоянный букжокей пт, 20 июня

И панда в мозге пожилого павиана

"Сергей Курехин. Безумная механика русского рока", Александр Кушнир

Я не боюсь признаваться в симпатии к книжкам Кушнира о нашем «золотом подполье». Из всех мне не понравилась лишь одна (но там материал был слишком от меня недалек), и я не читал еще одну, потому что в ней мне не нравится Сашин соавтор.

А биография Курехина ожиданий не опровергла. В ней все на месте: искрометная манера изложения и тщательная работа с материалом, а систематизм соседствует с раздолбайством. Работа дизайнера — Александра С. Волкова — тоже хороша настолько, что с книгой приятно встречаться даже мимоходом. Как со старым другом. Настоящая рок-литература, короче, в формате биографии. Поэтому «Волчий билет» от «Степного волка», полученный ею, мне видится очень логичным и вполне заслуженным, при всей спорности премий вообще.

Книга вышла грушевидной настолько, что и сказать о ней как-то нечего — она не нуждается в приращении смыслов. Да и сама фигура Капитана эпохальна и всеобъемлюща, как любой его хэппенинг. Курехина нужно слушать, по возможности — смотреть, а книгу Кушнира — читать. Быть может, мы немного больше поймем о конце Ха-Ха-века вообще.

Вопросы вызывает только мимолетный тезис о строительстве новой русской культуры на руинах советской. То есть, даже в начале нулевых такую постройку еще можно было, мне кажется, худо-бедно проектировать, а сейчас мы наблюдаем даже не фундамент, а полноценное выведение первого этажа, и не могу сказать, что это сооружение меня лично радует. Скажем прямо, оно получается вполне убогим и отвратительным, ибо в процессе участвует власть. В курехинских хэппенингах она бы, конечно, тоже задействовалась, но ей бы скорее отводилась роль, я не знаю, какого-нибудь мистера Креозота.

И не очень понятно, как бы Курехин вписался в новый виток маразма, который сам же и всячески измысливал и предвидел на разных этапах своего творчества. Версий несколько, и почти все они не очень симпатичны. Не хотелось бы верить, что он мог стать православнутым клоуном на стадионной пирамиде с пулеметом для расстрела инакомыслящих — уж больно неприятная это фигура. Ну, потому что такой сценарий мне видится негармоничным — в смысле не ладности нот, а музыки сфер. В эстетическом безумии Курехина все же была довольно стройная система, мне кажется, и полюса условного «западничества» и условной «посконности» находились в нем в состоянии динамического равновесия, хотя амплитуда раскачки от одного к другому и была довольно велика.

Как по-прежнему-соратник «профессора факультета социологии МГУ» он тоже вполне вероятен, хоть про того даже правые консерваторы теперь говорят: «Создается впечатление, что автор скоро призовет русский мир поклоняться навозу как исконному продукту, а также символу солнца, ибо скарабеи, да и вообще в психоанализе кал и золото это одно и то же, а золото это солнце».  Будем честны, если смотреть отвлеченно, и то, и другое (хотя это одно и то же, если всмотреться) выглядит логичным продолжением и развитием курехинских телег. Только без их стилистической элегантности.

Вполне возможно, что и оккупация субтропических курортных зон как сценарий зародилась в бешеном мозгу Капитана Белый Снег. Ну, то есть, это может быть достоверно, ибо абсурдно. Если бы от всего этого нынче так не несло этим самым навозом и кровью… Вот в чем заноза-то. Ломать не строить. Но вообще, конечно, весело думать, что мы продолжаем жить в мозге Сергея Курехина. Не поймите меня неверно — весело в том смысле, в котором веселой была наука Ницше.

А может, остался бы Капитан прежним анфан-терриблем, играл бы на рояле, носил на голове какую-нибудь наволочку и сочинял пронзительную музыку к скверным кинофильмам. Посмертная провокация его вполне удалась — мы по-прежнему не можем быть ни в чем уверены, и никакой Кушнир ответа нам не даст. Интрига, мне кажется, только в этом, но сослагательного наклонения история не придерживается. Возможно, сейчас никакого Курехина и случиться бы не могло. А может, его и не было никогда.

Я же говорил, что Александру Исааковичу верить не обязательно.


Аня Синяткина Постоянный букжокей чт, 19 июня

Шоу "Смерть и воскресенье"

Livebook (2006)

ISBN:
5968900598

Купить 170 Руб.

Должно продолжаться

Шоу "Смерть и воскресение", Ариэль Гор

"Никто не погиб. Все спаслись. Вам понравится."

Это такая очень-очень простая история, совершенно незатейливая, если подумать. Еще одна история о том, что цель — это путешествие, каждое путешествие, только настоящее путешествие. Но любим мы вообще-то только простые истории.

Колесит, значит, по Америке странствующее шоу. "Добро пожаловать в царство благословенных!" — с этой фразы, под джазовый саксофон, начинается цирковое представление. Благословенные лицедеи, фрики, бродяги, клоуны, бородатые женщины, трансвеститы. Благословенны неприкаянные маргиналы и всякий сброд — это общеизвестно. Хэдлайнер шоу — простите, сколько там был этот штраф за неуместные англицизмы? — барышня, которая, собственно, "умирает" и "воскресает" по сюжету представления, в кульминации являя публике кровоточащие стигматы. 

Публика послушно ахает и изумляется, но все уходят домой (или возвращаются и бросают в артистов бомбы, неважно) со спокойной, в общем, душой, зная, что видели дешевый фокус (искусную мистификацию, отвратительное святотатство, нужное подчеркнуть). А они видели чудо.

Если Франческа очень голодна, она может усилием воли заставить свои ладони кровоточить. В первый раз, когда это произошло, ей было семь лет, ее родители разбились в автокатастрофе, а бабушка была слишком поглощена назойливой мыслью о том, почему бог недоглядел за ними, чтобы вспомнить о девочке и покормить ее. Это была ее уловка, трюк, чтобы привлечь внимание. Все дети так делают. 

Так что она тоже знает, что это фокус. 

У Франчески есть ее святые. Она записывает в тетрадь и помнит католические жития в огромном количестве, и охотно рассказывает себе и другим. 

Все они точно такие же отверженные и странные, такие же потерявшиеся и ищущие, как и она сама (цель — это путешествие). Только тот, кто даст внутреннему ощущению неприкаянности овладеть собой, способен пуститься в Поиск (цель — это путешествие). Тот, кто странствует, всегда находится на границе миров (цель — это путешествие). Ты не знаешь, записывают ли твою жизнь в отдельную тетрадь, не знаешь, что ты взаправду переживаешь. Цель — это путешествие, и оно должно продолжаться.

Евгений Коган Постоянный букжокей ср, 18 июня

Слова из песни

«”Беспомощный”. Книга об одной песне», Андрей Лебедев, Кирилл Кобрин

Удивительно странная книжка. Взяли парни одну песню и написали про нее сто страниц, но не музыковедческих, а как бы поток сознания. Там и история Нила Янга, и воспоминания о юности авторов, и про Америку с Англией. И про песню, и про группу, и про время. Причем какие-то части я перескакивал, да простят меня авторы, а какие-то прямо в душу запали.

Есть там, например, история про парня, который экономил на завтраках (действие происходит в ранние 1980-е, насколько я понял) и стипендии и покупал фирменные пластинки, которые слушал, а когда не слушал, хранил в шкафу, никому не давая ключ. Потом его свинтили на барахолке, исключили из комсомола и института и отправили в армию, на войну, где он и погиб, причем тело так и не нашли, так что на родину прислали пустой гроб. Родители шкаф не открывали, потому что воспринимали это за кощунство, а потом умерли. А уже был 2005 год, и когда кто-то открыл шкаф, обнаружил там около пятидесяти пыльных старых пластинок, которые этот кто-то вынес на помойку. Там их нашел какой-то диджей и некоторое время крутил на местной дискотеке.

Еще есть история про парня по имени Джон Джонсон, который написал несколько крутых рифов и продал их, поучаствовал в записи одной пластинки Crosby, Stills, Nash & Young, но потом ему пришлось уехать, так что его имени на пластинке нет, зато из-за дерева на заднем плане (в оформлении диска) выглядывает носок белой туфли – это, считается, его туфля. Ну вот, а этот Джонсон, так и не прославившись, вернулся домой, экстерном закончил историческое отделение родного университета и уже больше тридцати лет издает местных средневековых авторов. А историю своей неудавшейся, но при этом интересной музыкальной карьеры он якобы рассказал сотрудникам исследовательского центра фотографии города Голуэй в 2006 году.

Ну вот, или, например, история выражения boothill (кладбище) – пишут, что в эпоху Дикого Запада погибших хоронили в сапогах, отсюда и название. И еще там интересно, что в своих заметках Джонни Кэш приводит одну из лаконичных могильных надписей того времени: «Повешен по ошибке. 1882 год». А авторы книги приводят еще две: «Джек Данлап. 1880-е годы. Застрелен Джеффом Милтоном во время попытки ограбления поезда. Оставался в живых достаточно долго, чтобы выдать друзей, которые бросили его умирать. Кличка: Трехпалый Джек» и «Майк Киллин. 22 июня 1880 года. Убит Фрэнком Лесли в ссоре из-за жены Киллина. Лесли женился на его вдове».

Или, например, вдруг вот такой пронзительный кусочек дневника одного из авторов:
«4 февраля
Когда революция превратилась в классику? Битлы – в постшубертианцев? Горячие вмятины на асфальте от ботинок хулиганствующих подростков – в дорогу славы?
И стало видно далеко-далеко, во все концы света. Ясность замысла, отточенность жеста.
Последний Маккартни, непрекращающийся крик бегущего в пылающей одежде. «Дикой жизнью» следовало бы назвать этот, а не ранний. От чего он бежит? От смерти жены? От «сирства»? Слушать невозможно, но можно сопереживать. Пай-мальчик, противопоставляющийся бунтарю в круглых очках, оказался самым чувствительным к торжественной кремации при жизни.
Последнего Джаггера слушать также нельзя. Но там нечему и сопереживать. Музыка для облысевших волосатых, борющихся с полнотой в гимнастическом зале. Фигура для рекламы биопродуктов.
Джонни Депп купил пальто Керуака. Биография Леннона вышла в «Жизни замечательных людей».
Еще как уже. История настоящего. Present Perfect…»

Или пять самых печальных песен по версии режиссера Гая Мэддина: Heart of Gold (Neil Young), Gloomy Sunday (Paul Robeson), I Remember You (Dinah Washington), Cursed Female (Porno for Pyros), St. Louis Blues (Bessie Smith).

Удивительная, в общем, книжка – и по фактуре, и, главное, по способу изложения материала. Интересный то есть ход – книжка про песню и все, что вокруг, но не историческая и не музыковедческая, а – ну, да, как я и писал, такой поток сознания. Надо думать.

Маня Борзенко Постоянный букжокей вт, 17 июня

Упряма и чересчур откровенна

"Роликовые коньки", Рут Сойер

Книжка про девочку на роликовых коньках. Кажется, больше ничего и не надо знать, чтобы немедленно захотеть её прочитать =)

У меня с Люсиндой ужасная близость: она встречает человека, сразу рассказывает о себе всё, что может, сразу спрашивает всё, что может быть интересно, и дальше сразу считает, что они друзья. А как иначе?

Её дядя любит читать, высокий и с рыжей бородой, он ей так сумел рассказать про Шекспира, что она его полюбила. Ну и у меня же рыжебородый высоченный дядя, который читает вслух и вообще и лучше всех объясняет!

Дома её считают некрасивой, не грациозной, капризной и неприветливой, её семья описывается как-то очень мельком, её пытаются научить себя вести, а она колесит по городу, знакомится с пацаном-продавцом фруктов, который великолепно рисует, с кэбменом-ирландцем, с восточной принцессой, с ночным репортёром, с полицейским, со старьёвщиком, с семьёй актёров, водит дружбу со священником, с маленькими детьми и совсем пожилыми, знакомит их между собой, устраивает мимолётные чудеса, защищает друзей, играет в театр, учит знакомую правильно говорить, учится зарабатывать, знакомится со смертью, соединяет знакомых, не видит никаких препятствий для этой вечной дружбы, и именно всю эту дурь, которую у неё не получалось выражать дома, про которую мама поджимала губы, а остальные просто не понимали и считали неприличным — именно это, конечно, и ценят её друзья.

Именно это мы в ней и любим, правда?

(Сейчас книжку переиздали под названием "Одна в Нью-Йорке", но вы найдите лучше НАСТОЯЩУЮ — издательство "Два слона", перевод Устиновой и Иванова, художник Власова)

Цитаты:

…Люсинда впервые осознала, что ей очень хочется нравиться тем, кто нравится ей самой. Пусть все её друзья найдут в ней хоть что-то хорошее, и она будет счастлива.

* * *

Свадьбу праздновали на следующий день. Невеста в атласном платье, длинной вуали из тюля и с букетиком ландышей выглядела обворожительно. Жених Люсинду не особенно восхитил, но она тут же решила, что это не важно. Все равно на него, кроме священника, почти никто не обращает внимания.

* * *

Сама знаешь: твоя дочь упряма и чересчур откровенна…

* * *

Она жалела лишь об одном. С ней не было сейчас роликов. Только на них она смогла бы достичь той скорости, которая хоть отчасти отвечала бы её чувствам.

* * *

Одной рукой она придерживала пару роликовых коньков, которые перекинула через плечо, другой вцепилась в гитару.

* * *

— А начнём мы, пожалуй, с “Бури”. Там действует много людей, которые напоминают тебя. А происходит всё на зачарованном острове в дальнем море. Правда, такого острова никогда не существовало на свете, но разве это имеет какое-нибудь значение?

* * *

— Опля! — отнюдь не женственно восклицала она.

* * *

— Не надо её наказывать, — тихо возражала мисс Нетти, — Люсинда очень разумная девочка. Ей нужно просто всё объяснять.

* * *

Если уж с кем-то знакомиться, несомненно надо разузнать о нём как можно больше. Так считала Люсинда Уаймен. Без этого на настоящую дружбу нечего и рассчитывать.

* * *

— Ты — королева. Шотландская королева, — объяснила Эледа Люсинде. — А я у тебя фрейлина. Сейчас как раз готовится заговор, чтобы короля скинуть.

— Куда скинуть? — решила уточнить Люсинда.

— Куда-нибудь из королевства. Скорее всего, в Россию.

— Но это ведь так далеко! — с досадой воскликнула «шотландская королева». — Может быть, лучше скинуть его в Атлантический океан?

— Он там утонет, — не согласилась «фрейлина».

— Ну и пусть. В спектакле он всё равно не участвует, — отстаивала свою точку зрения Люсинда.

— Как ты можешь! — возмущалась Эледа. — Ведь шотландский король — твой муж. Неужели тебе всё равно, что твоего мужа утопят.

— Не знаю, —- пожала плечами Люсинда. — У меня мужа ни разу не было. Но раз ты считаешь, что шотландский король мне должен быть дорог, тогда я просто прыгну в Атлантический океан и спасу его.

— В таком платье прыгать в воду нельзя, — немедленно заявила Эледа.

— Тогда надо придумывать снова, — сдалась Люсинда.

* * *
— По-моему, деньги всегда надо зарабатывать только тем, что приносит радость. Мир очень изменился бы к лучшему, если бы каждый с удовольствием делал свою работу.

* * *
Обхватив дядю за талию, она принялась танцевать вместе с ним вокруг ёлки. Они топали, как два медведя — один большой, другой — маленький.

— Я возрадуюсь! — кричала Люсинда на всю квартиру. — Ты возрадуешься! Он, оно, она возрадуются! Мы возрадуемся! Вы возрадуетесь! Они возрадуются! О, дядя Эрл, как хорошо, что вы наконец пришли! По-моему, я сейчас просто лопну от счастья!

Стас Жицкий Постоянный букжокей пн, 16 июня

Человекоописания

"Мы шагаем под конвоем", Исаак Фильштинский

Исаак Моисеевич Фильштинский (1918-2013), ученый-арабист, “отмотал” на зоне с сорок девятого по пятьдесят пятый непонятно за что (как тогда было принято), вышел, реабилитировался, написал и перевел много книжек по своей главной специальности и написал одну книжку не по специальности – про то, как сидел.

Казалось бы, зачем читать еще один сборник лагерных мемуаров?

Ну, во-первых, я твердо уверен, что пару раз за год надо прочитывать новую или перечитывать уже читанную книжку про сталинские лагеря – просто для того, чтобы держать в голове тот кошмар и ужас, который был и которого у нас пока что снова нет.
А, во-вторых, книжка Фильштинского – она особняковая такая, потому что там вообще нет ни слова о кошмарах и ужасах. Она написана так, как могла бы быть написана книжка воспоминаний о, например, университетских коллегах: без особенных эмоций, без педалей на мотивах лишений и унижений (а трудности случаются во всяких жизнях – что на свободе, что в неволе), но просто как памятка на тему: “Какие бывают человеки”. А человеки, понятно, бывают подлые и гнусные, бывают скромно-благородные, бывают вообще неоднозначные – и бывают они таковыми как на воле, так и в неволе – и совершенно неважно, чем они заняты – пилением леса или глубоко интеллектуальным трудом.

Макс Немцов Постоянный букжокей вс, 15 июня

Идеальная рецензия

Уважаемые пассажиры, москвичи и гости столицы, доброго вам дня, хорошего самочувствия и приятной поездки. Сегодня я хочу предложить вашему вниманию продукцию группы товаропроизводителей "Анафема", которая приветствует вас и желает доброго дня, хорошего самочувствия и приятной поездки. Я принес вам вещь, которая необходима каждой хозяйке — ничем другим не сможете вы так качественно выполнить свою работу по дому, и ничто другое не даст вам возможность так приятно провести свободное время. 

Прошу обратить внимание, что этот предмет состоит главным образом из бумаги, краски, картона и клея. Все материалы — прошу это учесть особо — только от российского производителя, изготовлены из отечественного сырья и намного превышают по качеству зарубежные аналоги. Предмет создан на основе лучших мировых разработок в области открытой архитектуры и обеспечивает совместимость с любыми пользователями и их интерфейсами. 

Позвольте напомнить вам о некоторых характерных особенностях этой вещи — например, ею можно пользоваться, а также использовать ее для украшения жилища и других подсобных работ. Предмет по желанию может дополняться любым количеством сходных с ним предметов, использование которых варьирует в зависимости от условий окружающей вас среды. Не пачкает одежду — при правильном применении его содержимое остается у вас в голове, а не на руках. Статический размер шрифта гибко приспосабливается к оптимальным условиям просмотра при изменении расстояния от оптического прибора. На упаковке присутствуют фиксированные элементы графического оформления в правом переднем углу, указывающие на наличие фиксированных элементов графического оформления в правом переднем углу. 

В предмет вложена пользовательская инструкция, написанная на русском языке, — в отличие от зарубежных аналогов, написанных на непонятных отечественному потребителю иностранных языках. Нужно отметить, что инструкция, собственно, и составляет суть и предназначение этой вещи и обеспечивает легкое и приятное чувство понимания. Габариты предмета наилучшим образом соответствуют правилам переноски его в сумке и предназначены для переноски предмета, например, в сумке. Следует учесть, что элегантный дизайн вещи гарантирует ее пассивную безопасность. Что самое главное — при обращении с предметом совершенно не требуются резиновые перчатки стоимостью 2 рубля 50 копеек, средства личной гигиены и самообороны. Предмет легко подвергается воздействию сухих чистящих средств, но влажная обработка его 320 поверхностей не рекомендуется. Следует отметить также, что при закрытии предмета его функциональность значительным образом утрачивается. 

Желающие купить могут обращаться. Товар сертифицирован. Что немаловажно - имеется баркод. Стоимость — 2 рубля 50 копеек. Обратите внимание, граждане пассажиры: на 10 рублей вы можете купить целых три пары, и таким образом сэкономить и приобрести у меня набор из шести красочных воздушных шаров испанского производства, которые никогда не лопнут в руках вашего ребенка, потому что их невозможно надуть.

Впервые было опубликовано Гранями.Ру

Шаши Мартынова Постоянный букжокей сб, 14 июня

Страшно просто. Страшно. Просто.

"Нет никого своее", Миранда Джулай

Миранда Джулай — из категории странных дюймовочек, которых боишься дважды: один раз — прибить неловким словом, второй — прибиться ею. Она возмутительно непонимабельная, как оранжерейное дерево с латинским названием. Свой сайт она полностью сделала на полароидных снимках плиты, на которой последовательно писала фломастером и стирала всякие данные своей биографии. Постепенно плита изгадилась, и Миранда продолжила на холодильнике. It's a difficult horse (с), словом.

Вообще-то она киношник и художник перфоманса, выдумывает и снимает фестивальное кино, короткие и длинные фильмы, и все время что-нибудь эдакое отмачивает в интернете. Но в середине нулевых у нее вышел сборник рассказов, от которых остается ощущение, как от держания в ладони редкой саблезубой бабочки: красивое, хрупкое, диковинное и с виду невероятно, запредельно простое, но с каждой следующей страницей ждешь, что сейчас она тебя тяпнет. Довольно бестолковый вопрос, и тогда, и сейчас болтающийся у меня в читательской голове: это правда так пронзительно или она придуривается? Но это примерно то же самое, что спрашивать себя, мучает ли меня запах сирени, или это куст в окне что-то такое из себя строит?

Миранда неприятна в своей адской уязвимости, в мучительной нелепости своих персонажей, они все сломанные — и при этом целые в том смысле, что не вынуть из них лопнувшее колесико, оно там в них куда-то закатывается за тонкий кишечник и царапает, царапает и их, и меня. И вот скажешь — это рассказ про несостоявшуюся любовь и лесбиянок, а это про старость, немощь и плавание на линолеуме, а это про бесприютность, ненужность и дурацкие подушки, и все эти "про" получаются какая-то киянка. Эти тексты — упражнение на соучастие, специальная такая лупа, в которую видны великолепные руины внутри людей, и ни материалов кладки, ни времени постройки не опознать, а только паутину трещин и всякую зелень, что торчит во все стороны.

"Нет никого своее" — это такое ваби-саби, простая затейливость смертности всего. Это очень простые тексты. Очень-очень. Как детские истории, которые взрослые потом несут к психотерапевтам, а дети просто сказывают шепотом, вращая глазами и ничего-ничего не оценивая. Жуткие истории. Страшно простые. А вы уж сами решайте, придуривается она или нет. Если это имеет значение.

Уже прошло 1166 эфиров, но то ли еще будет