Лента событий

Более точно
додо-книги, 30 сентября 2009

Лин Ульман «Когда ты рядом». М.: Флюид, 2006

Мужчина и женщина гуляют по самому краю крыши. Начинают обниматься или, быть может, бороться. Через мгновенье женщина летит вниз в развевающемся красно-желтом платье.



Завязка романа Лин Ульман «Когда ты рядом» смахивает на детективную: что же произошло - убийство или несчастный случай? Но писательнице гораздо интересней пристально разглядывать жизни своих героев, чем разбираться в обстоятельствах их смерти.

«Когда ты рядом» - это мозаика из монологов и воспоминаний разных людей, которые были знакомы с погибшей Стеллой. Они рассказывают о ней, о Мартине, ее муже, о странной их любви и трогательных - на сторонний взгляд - фобиях.

Смерть Стеллы приоткрывает нам, читателям, двери в жизни немногочисленных ее друзей: Аксель мучается от своего старого и неуклюжего тела; сложный подросток Аманда выдумывает себе бойфрендов и хвастается ими; умница-детектив Коринне осознает свою абсолютную непривлекательность из-за полноты.

Каждый персонаж рассказывает о себе с поразительной откровенностью, обнажающей малейшие человеческие слабости. Простота, даже некоторая грубость языка делает их речь естественной, словно это дневники для себя, в которых незачем что-то приукрашивать. Все они говорят то, что у любого из нас время от времени возникает в голове, - странные, не всегда удобные, понятные или приятные образы, суждения и выводы, - и благодаря этому совершенно настоящие.

Всё как мы любим(с) - скандинавская проза, пропитанная неутолимым детским одиночеством, северный мечтательный сплин, в общем, безысходный, но у Ульман - не унылый.

Некоторая косолапость оборотов временами воспринимается совершенно органично (в самом деле: люди обычно не мыслят сложными, витиеватыми деепричастными оборотами), а иногда ее неудержимо хочется исправить, улучшить, перепридумать за героя его реплику. Странным образом это помогает сдружиться с текстом.

спасибо dinkastaya, под ред. shashi_do
додо-книги, 21 сентября 2009

Джим Додж "Какша". М.: Livebook, 2006

«Много чего нельзя объяснить, а может, и вообще ничего.
Принимай всё как есть и живи, с чем живётся».


Эта небольшая по объёму повесть, которую запросто можно прочитать за пару часов, оставляет послевкусие куда более ощутимое и стойкое, чем иной роман на полтысячи страниц. Именно малая форма произведения в сочетании с концентрированной энергетикой и создают нужный эффект: здесь нет ни одного лишнего слова, ни одной неработающей детали, ни одного бесполезного описания. Пропитанная светлой любовью, жизнелюбием и незамутнённым оптимизмом, «Какша» Джима Доджа учит читателя простой, казалось бы, вещи — воспринимать и любить жизнь такой, какая она есть.


© soamo

Герои повести дед Джейк и его внук Кроха настолько же различны внешне, насколько близки духовно. Они гармонично дополняют друг друга и образуют весьма своеобразную семейку. Оба живут в своё удовольствие, каждый занимаясь любимым делом. Дед потихоньку гонит виски, а Кроха увлечённо и талантливо строит заборы. Одержимость этим строительством встречает естественное сопротивление со стороны другого героя книги — дикого кабана по прозвищу Столбняк. В этом и заключается главный конфликт повести: строительством заборов Кроха противопоставляет себя окружающему миру. В то время как Столбняк, будучи воплощением стихийных природных сил, не терпит никаких преград. Противоборство человека и природы выливается в открытый конфликт и достигает высшей точки, когда Кроха с той же одержимостью, с которой возводил заборы, отправляется на охоту за кабаном в сопровождении нелетающей утки Какши.
Для Джейка и Крохи Какша стала настоящей любимицей и полноценным членом семьи. Утка совсем не умела летать, зато переняла привычки деда и внука, включая просмотр фильмов с обязательным поглощением попкорна, возведение Крохиных заборов, дегустацию дедушкиного виски и даже охоту на Столбняка, ставшую для Крохи наваждением. Ослеплённый жаждой мести, Кроха преследует неуловимого кабана, как главный герой романа «Моби Дик» преследует легендарного белого кита. Однако встреча со Столбняком круто и бесповоротно меняет жизнь всех героев повести.
Финал книги превращает повесть в притчу и несёт в себе важный посыл: любить жизнь во всей полноте и разнообразии её проявлений, не подвергая ни эту любовь, ни саму жизнь логическому осмыслению. Именно в этот момент Кроха приходит к осознанию того, что возводить барьеры между собой и окружающим миром значит искусственно изолировать себя от него. При всём своём нешуточном драматизме повесть заканчивается светло и оставляет читателю право воспользоваться простым советом, который вынесен в эпиграф этого обзора.

спасибо st_ef
додо-книги, 17 сентября 2009

Роже Кайуа "Игры и люди". М.: О.Г.И., 2007

Занимательнейшую интеллектуальную конструкцию предлагает нам французский мыслитель начала-середины ХХ века Роже Кайуа: он, по следам легендарного Homo Ludens Й. Хёйзинги, исследует феномен игры в человеческом сознании и культуре, разбирается, где курица, а где яйцо (культура порождает игру или игра - культуру), делит все игры на четыре группы, вводит два вида "флогистона", напитывающего в большей или меньшей степени игру каждого вида, рассматривает, что происходит с человеком, если он не доигрывает или переигрывает в жизни.

Блестящий перевод и прекрасная качественная пища для размышлений всем, кому небезразличен игровой контекст человеческой жизни.

додо-книги, 01 сентября 2009

Ролан Топор «Принцесса Ангина». – М.: Самокат, 2007

Летчик и немножко писатель Экзюпери однажды встретил в пустыне маленького мальчика, который попросил нарисовать ему барашка. Герой «Принцессы Ангины», юноша по имени Джонатан (не Ливингстон), однажды встретил на странной розовой дороге грузовик в виде слона с надписью «Нет ничего прекраснее тунца в масле» на боку. В слоне ехали маленькая рыжая девочка в короне из фольги, называющая себя принцессой Ангиной, и ее престарелый канцлер, горький пьяница маркиз де Витамин. Эта сказочная парочка спасает королевскую казну от злодеев-заговорщиков. Джонатан отправляется с ними – на поиски принцессиного дяди…

Сказочный сюжет, однако же, в этой книжке удается нащупать с трудом – он еле виден сквозь все словесные кульбиты, которые проделывает язык писателя и его безумный, безумный мир. Привет «Алисе в Стране Чудес», героиня которой тоже шла куда угодно, лишь бы идти. Да, героев будут преследовать фантастические злодеи Бородачи (Черная Борода, Зеленая Борода и Мягкая Борода), а прекрасная волшебница Кофея не раз героев спасет, но назвать «Принцессу Ангину» детской сказкой – все равно что «Лолиту» поименовать энциклопедией сексуальной жизни для юношества. Ближайшая родня нашей принцессе – трубач и немножко писатель Борис Виан (кстати, современник и соотечественник автора).

- Вы знаете, что я изобрела правила пунктуации?
- Какие, интересно?
- Отрицательный знак. Вам известно, что существуют вопросительный и восклицательный знаки, а отрицательного нет. Несправедливо. Отныне не понадобится писать «не» в отрицательный предложениях.
- Любопытно. А как выглядит ваш знак?
- Как «У» краткое.
- Почему?
- Потому что такое движение вы делаете указательным пальцем, когда говорите «ни за что», а запятушка наверху, чтобы отличать его от обычного «У».

Как говорит Чеширский кот, здесь все не в своем уме. Решительно все, даже Джонатан, который вроде бы поначалу и производит впечатление здравомыслящего человека. Но потом, когда они с принцессой принимаются увлеченно загадывать друг другу каламбурные загадки («Когда садовник бывает предателем? – Когда продает настурции»), последняя надежда рушится. Персонажи несутся по вверхтормашечному, абсурдному, черноюморному миру, в котором органично себя чувствуют, кроме них самих, разве что герои Кафки и Гоголя (кстати, в эпизоде сказки промелькнет человек, потерявший свой нос). «Он жуткий человек. Он снимет с вас семь шкур, оставит вас с носом, развяжет язык, выкрутит руки. И все исключительно по злобе, потому что удовольствия от этого он никогда не получает».

Главная героиня, собственно принцесса Ангина, дикая, но симпатичная помесь не-случайно-вышеупомянутых Лолиты с Маленьким Принцем, может как влюбить в себя читателя по уши, так и навсегда отвратить его от сказки с мыслью «собрать все книги бы да сжечь!» Сообразительность и умение ругаться у нее совсем не детские, притом что на вид она девочка девочкой, таким только барашков рисовать. «Я притворяюсь девочкой, но это не доставляет мне удовольствия. Конечно, я еще свеженькая, и ногти у меня на ногах не такие жуткие, как у кинозвезд, но я больше уже не строю никаких иллюзий». В этот редкий для книжки грустный момент у меня мелькнула мысль, что, в общем-то, маленькая большая Ангина запросто могла выдумать для себя этот мир, чтобы побыть в нем ребенком. Версия не хуже другой, столь же сумасбродной: что все это привиделось Джонатану или самому писателю в горячечном бреду (отсюда и имя принцессы). Замечу, что якобы «рациональное» объяснение происходящего в книжке тоже есть – но как ему поверишь в мире, где все не в своем уме?! А бред оно или не бред – дело десятое. Обе «Алисы» тоже были на самом деле просто сном.

Вы, кстати, еще на рисунки автора в книжке посмотрите. Здравый смысл и рассудительность здесь определенно объявили бессрочную голодовку и тихо скончались, потому что никому не было до них дела.

спасибо aldanare
додо-книги, 29 июля 2009

Мартин Миллар, “Добрые феечки Нью-Йорка”. – М.: Эксмо, СПб.: Домино, 2008

Все-таки выбирать книги по первой фразе – не самая плохая затея. “Добрые феечки Нью-Йорка” стартуют так, что треть открывших эту книгу влюбится в нее сразу и намертво. “Динни, ожиревший человеконенавистник, был худшим скрипачом Нью-Йорка, но тем не менее отважно упражнялся в игре, когда в окно его комнаты на четвертом этаже ввалились две очень милые феечки, которых немедленно стошнило на ковер”.

Еще треть будет сражена, перевернув страницу.
“- Кто вы такие, черт возьми? – спросила белка.
- Мы – феи, - ответил Браннок, и белка так и покатилась со смеху, потому что нью-йоркские белки – существа циничные и в фей не верят”.

Против оставшейся трети медицина бессильна, но Миллару хватит и тех, кто влюбился в его текст ранее. Тем более что среди них – Нил Гейман, написавший в предисловии, как он боялся читать “Добрых феечек…”, пока писал своих “Американских богов”: вдруг история о Нью-Йорке, переполненном феями, чем-то походит на его мифологическую сагу? И зря боялся – ничего общего нет, ни по форме, ни по содержанию. “Феечки” куда менее серьезны и замысловаты, они скорее походят на цветастый комикс, чем на увесистую сумрачную громадину “Американских богов”. И вообще они – сказка, а не миф, почувствуйте разницу.

О чем книжка? Если в трех словах – о приключениях шотландских феечек в Нью-Йорке. Если распространяться чуть больше – остановите меня, пожалуйста, если меня вдруг занесет куда-нибудь за границы экрана. Итак, несколько шотландских феечек из двух соперничающих кланов однажды надираются виски с волшебными грибами и оказываются в трюме самолета, летящего в Нью-Йорк. Так получилось, что они случайно утащили с собой пару фейских артефактов, а также наследников волшебного престола – в погоню за всем этим добром направляется фейный десант с Британских островов. Притом что Хизер и Мораг, феечки из первой фразы, и без того не пользовались любовью сородичей – за авангардные замашки, проявляющиеся, в частности, в стремлении играть на своих скрипочках панк-рок вместо традиционных рилов и хорнпайпов. “Сразу после этого Хизер с Мораг пронеслись по всей долине в футболках с самодельными надписями: «Задави меня хоть танком, все равно я буду панком», но, поскольку ни одна фея не знала, что такое танк, шутка не удалась”.

В Нью-Йорке феечки встречают мизантропа Динни и тяжелобольную прихиппованную девушку Кэрри – более далеких друг от друга людей сложно представить, но феечки все же задаются целью организовать им большую и чистую любовь. В промежутках между устроением судьбы “уже-почти-влюбленных-только-они-об-этом-все-еще-не-знают” (ой, кажется, меня занесло-таки за границы экрана…) Хизер и Мораг занимаются гонкой за постоянно исчезающими артефактами – в этом им помогают все феи многонационального города Вавилона: итальянские, африканские, китайские… Тут Миллару, в общем-то, плевать, что фейри – персонажи британского фольклора, и только. Фейный мир – просто отражение человеческого. Поэтому на родине Хизер и Мораг король фей организовывает промышленную революцию, заставляя подданных трудиться на заводах.

Самое большое достоинство этой книги (кроме головокружительного сюжета и призрака Джонни Тандерса, гитариста The New York Dolls) – ее доброта и неподдельная человечность. Вся эта клоунада не имела бы смысла, если бы не рассказывала в конечном счете о том, как сложно в нашем несправедливом мире бывает хорошим людям и искренним чувствам. И, коль скоро это сказка, то хорошие люди обязательно будут вознаграждены. В мире, в котором есть феи, иначе просто быть не может. А то, что эти феи пьют, как сапожники, и играют панк-рок – дело сто двадцать пятой важности, раз уж в комплекте к драному килту полагается добрая душа и обостренное чувство справедливости. Поверьте в фей, не будьте нью-йоркскими белками.

спасибо aldanare
додо-книги, 17 июля 2009

Роман Воронежский. «Уроки кофе. (Пейте водка!)», - Livebook, 2007

Одним из признаков гениальности чего-нибудь является, на мой взгляд, особое ощущение, возникающее у наблюдателя (поглотителя) этого чего-нибудь, а именно: я не понимаю, как эта штука сделана, я не понимаю, как она работает, но как же лихо, черт возьми, она работает! И вот на этом детском изумлении нас и подлавливают гениальные творцы своего гениального чего-нибудь. В каком месте Ромы Воронежского рождаются его миниатюры, останется загадкой для анатомов, нейрофизиологов и литературоведов. Ну то есть понятно, что Рома – наш, землянин. И мы тоже в курсе пор Милна и Амундсена. Но вот так -

«Гутенберг, — строчил он, — изобрел печатный станок. Потом Попов изобрел радио. Однажды братья Люмьер изобрели кинематограф. Как-то раз Эдисону пришла в голову неплохая идея. Александр Белл изобрел телефон, а Вольфганг Моцарт — набор мелодий к нему. Генри Форд изобрел конвейер, а Архимед догадался сбросить яблоко на Исаака Ньютона. Джеймс Уатт внимательно смотрел на вырывающийся из чайника пар и что-то прикидывал, шевеля губами. Алан Александр Милн открыл Винни-Пуха и доказал существование Пятачка. В один прекрасный день Роальд Амундсен решил прогуляться. Леонардо да Винчи смотрел на улыбающуюся девушку и с тоской мечтал о вертолете.

А вот Борис Львович Розинг не стал изобретать телефон, паровой двигатель или печатный станок. Он поступил иначе. В 1907 году Борис Львович придумал электронно-лучевую трубку. Кстати, вот она».


мы совсем не в курсе. А?

Или, предположим,

Клип для discovery channel. Или bbc какого-нибудь. Показывают мегаполис. Спешат автомобили, прохожие, светофоры. Спешат. Потом показывают космическую станцию на орбите, а в ней космонавт в невесомости кушает из тюбика. Потом показывают дикую природу. Гепард бежит за антилопой. Ну, типа, планета, вся такая живая из себя. Минут десять, под величественную дорожку. И тут голос за кадром говорит: “Стоп. Снято”. Показывают мегаполис. Пешеходы остановились, усаживаются на дорогу, снимают пиджаки, закуривают. Выходят дядьки в комбинезонах, начинают выкапывать светофоры и разбирать небоскребы. Из одного авто вылезает мужик, с видимым удовольствием захлопывает дверцу ногой, вытаскивает ключ и проводит длинную царапину на борту. (Ну или пишет “Цой жив” на капоте.) Потом опять космическая станция. Невесомость вырубается, космонавт падает, встает, с омерзением смотрит на тюбик. И финал: дикая природа. Гепард стоит. Антилопа еще бежит, потом оглядывается, тормозит, и головой так кивает: че, типа, все? Подходит к гепарду, и они вместе А, вот еще: глава еврокомиссии читает доклад на саммите, вдруг замирает на полуслове и начинает громко смеяться, и весь евро-парламент вслед за ним.

Эх, ни одной съемочной группы знакомой нет.


И это не журнал «Крокодил» на 40 страниц, в его лучшие годы, – не успеешь начать, как он уже кончился. А целая книга с кипучей внутренней жизнью, с перекрестками, лифтами, бродячими аксолотлями, зваными полдниками и кучей прочего. И, что самое поразительное, автор как-то исхитрился за всем этим остаться на своем табурете, не удрать от читателя за обилие форм и продолжать разговор, несмотря на то, что собеседники давно пошли пятнами и валяются беспорядочно на линолеуме в пароксизме гогота.

Вот проблема с этими творческими людьми: они всегда желают быть композиторами, художниками и писателями. В результате производством труб большого диаметра занимаются бездарности.


***

— Эй, Семенов! — сказал я.
Семенов быстро отвинтил насадку, вынул шланг, слил осадок, ввернул предохранитель, переставил переключатель в исходное положение, отсоединил фильтры, установил зажим, проверил уровень, надел крышку, защелкнул держатели и испуганно повернулся ко мне.

***

Я нахожусь дома, а не в меню управления лицевым счетом. Дура!

***

отчего же ты не пишешь ты не пишешь ничего, может кончились чернила вдоль стеклянных берегов, может оператор связи неожиданно истек или почтальонский газик сбился с рук и сбился с ног не, не кончились чернила, шарик в ручке как живой, бьет копытами мой милый оператор мой связной, почтальон бежит веселый с бодрой пачкой телеграмм, и исправно прибывает спам и спам, а также спам

Но что самое занимательное – у автора нет задачи нас смешить. Боги комического занимаются на сцене своими будничными делами, обращая на нас нуль внимания по кельвину, а мы валяемся. Они кормят кур, сдают анализы, пишут кандидатские диссертации, ходят на лыжах, рубят капусту – а мы заливаемся, как соседские дети. И вот из-под таких авторов и вынимают тепленькими и в перышках книги смешного, которые мы потом дарим друг другу вместо аспирина, валокордина и киндер-сюрпризов.

Потому что человек сидит себе и готовит втихаря еду себе, не пытаясь подгадать под нас, а в итоге получается оно – самое вкусное.
додо-книги, 10 июля 2009

Артур Филлипс. "Прага" - Эксмо, 2006 г.

Почему книга Артура Филлипса "Прага" так называется, я узнала лишь в конце пятисотстраничного романа, в самом что ни на есть распоследнем абзаце. До этого момента название было единственным в книге, что вызывало у меня недоумение, поскольку действие разворачивается в Будапеште.

Сначала я даже думала про тупых американцев, которые не разбираются в европейских столицах, и им все равно, что там за река – Дунай или Влтава. Но роман меня так захватил, что я забыла о нелепом названии, а в конце Артур Филлипс мне все объяснил, додержав интригу до последнего.

"Прага" - это совершенный роман. Три части, пять главных героев, еще двое-трое - главные герои второго плана.

Молодой американец Джон Прайс приезжает в Будапешт летом 90-го года. Венгрия только что "отписалась" от коммунистов. Там уже свобода, но еще - баснословно дешево. легендарные кофейни ожили и зацвели. В Будапеште - голубой Дунай, игра в искренность, изобретенная американцем венгерского происхождения Чарлзом (Кароем) Габором, работница посольства Эмили - красотка с лошадиной челюстью, джазовая пианистка Надя с ломкими пальцами и невероятными историями, которые можно назвать "ХХ век и я".

Джон Прайс приехал в Будапешт, потому что хотел вернуть себе старшего брата Скотта. Скотт приехал в Будапешт, чтобы навсегда забыть о том, что когда-то у него была семья. Марк приехал в Будапешт, потому что пишет диссертацию о ностальгии, а ностальгия нигде не цветет так буйно, как в стране, которая только что с яростью отказалась от солидного куска истории. Эмили приехала в Будапешт, чтобы работать в посольстве - подавать кофе и помогать послу с выбором галстука. Наконец, Чарльз-Карой приехал в Будапешт, чтобы вложить деньги в родину своих родителей.

Будапешт девяностого - это такое вневременье. Очень красивая дырка от бублика. Рай для бездельников, отказавшихся от давно запрограммированной жизни (семья, карьера, капитал) в родном Айдахо или Небраске. Для американцев ненапряжной работы в Венгрии - непочатый край. А сколько девушек, желающих отряхнуться от старого мира и уехать с завидным женихом на запад! Джаз, летняя жара, неимоверное количество ликера "Уникум" и столько же гуляша способствуют расслаблению и ничегонеделанию. Но американцы, вместо того, чтобы отдыхать, получают такой мощный сеанс непрошенной психотерапии, что ни один скелет не остается в своем шкафу.

Сам Филлипс здесь выступает в качестве хроникера. Сюжет его романа как бы существует независимо от него. Автор всего лишь фиксирует немногочисленные события. "Прага" - это подглядывание в замочную скважину за чужой жизнью. И на первый взгляд, кажется, что эта жизнь придумана автором. А покопавшись в памяти, понимаешь, что именно такой жизнью ты и живешь.

спасибо glote
додо-книги, 08 июля 2009

Ник. Горькавый. "Астровитянка" - АСТ, 2009

В мире можно встретить множество разных книг. Есть многотиражные и выпендрежные, скрывающие под обложкой сундук звонких бесполезных слов. Есть важные и солидные издания, чьи обложки суровы, а высоконаучное содержание изложено четким и лаконичным языком хороших учебников. А есть книжки-притворы, чей характер вот так сразу и не распознаешь.

Эту мне буквально впихнули в руки со словами "Прочти, тебе понравится: Астровитянка - это Гарри Поттер по-Булычевски".

Если бы я ориентировалась на обложку или аннотацию - ни в жизнь бы за эту книжку не села. Ну какое мне дело до девочки с астероида, за которой охотится Мировое Зло? Корабль ее родителей разбился и несколько лет главная героиня жила одна на астероиде, общаясь с искусственным интеллектом. В день, когда ей исполнилось 13, маленькую колонию нашли спасатели и вернули ребенка в большой мир. Но враг, уничтоживший ее родителей, не дремлет...

Простой сюжет, избитый прием - правда?

Вот только сюжет в этой книге - не главное. Более важно то, что она - всамделишная. Настоящие научные теории, расчеты вероятностей, редко вспоминаемые свойства некоторых химических элементов в особых условиях, нестандартное использование постоянной Планка - все это позволяет читателю погрузиться в атмосферу мира настоящего, стопроцентного логика. Никки, Маугли-с-астероида - книжная девочка, которой в принципе не знакома социальная составляющая общества. Для нее нет понятия "невозможно" только потому, что она привыкла - если невозможно сделать то, что надо, это значит "смерть".

Астровитянка - это книга о том, как взаимодействует с миром человек, не знакомый с шаблонами поведения, зато очень хорошо понимающий, что такое "надо".
Может быть, это не самая лучшая книга даже в этом году. Почти наверняка есть и лучше. Просто эта - особенная.
Не так много книг пробуждает в читателе желание узнать больше и провоцирует острый приступ любопытства.

спасибо: © morry_slc
додо-книги, 06 июля 2009

Игорь Юганов. "Телеги и гномы" - Лайвбук, 2007

«Сердце, часы, соитие, море, колыбель». «Часы» - единственное, что хочется вычеркнуть. Значит, окончательно потеряно только время.

Но вы обождите огорчаться и печалиться. Это я так, для задору. На самом же деле Игорь Юганов – поэт, прозаик и эссеист. Многоуважаемый литературный критик Владимир Иткин пишет о «Телегах и гномах» примерно следующее: «При широком жанровом диапазоне (от традиционных лирических стихов до уникального жанра "телеги и гномы"), при опоре на самые разные интеллектуально-литературные традиции (от Л. Шестова и дзенских коанов до К. Пруткова) книга эта, тем не менее, целостна - прежде всего авторским пафосом "додумывания до конца". Книга для всерьез грамотных». Вот что говорят о книге серьезные взрослые люди. И они правы. Но как-то суховато. Хочется вдаться в подробности.


Друзья мои, это книга, у которой умное сердце. Она унаследовала это добрище от своего автора, разумеется. Часто бывает так, что в книге, к примеру, огромное, просто гигантское сердце. Или ума – палата. А вот чтобы и то, и другое, да еще и не в виде просторного романа, где есть место для того, чтобы развернуться и развить и ум, и сердце, пока не кончились страницы, а в форме кратеньких, прямо телеграфных сообщений от автора к себе самому и к своему читателю, - это еще уметь надо. С такой книгой можно строить массу самых разнообразных отношений – ее можно читать насквозь, можно с конца, с середины, со второго раздела, с четвертого; можно зачитывать вслух друзьям, открывая книгу в случайном месте. А можно гадать по ней, как по «Книге Перемен». Задавать ей вопрос, называть номер страницы и строки и – перемолвливаться с автором словечком на занимающие темы.

Спросим Юганова: «Как быть с собою, таким сложным?» и зададим ему страницу - предположим, 182-ую, а строку – 4-ую сверху: «Если хочешь, чтобы бесы оставили тебя в покое, оставь для начала в покое их». Или так: «Отчего мне так неуклюже тут, с вами?», страница 178, 15-ая строка снизу: «Тюрьма запирается тем крепче, чем нестерпимее быть запертым». Или вот – всегда к месту! – «Чужая душа – не потёмки, скорее – сумерки. Иногда вечерние, а иногда утренние».

Юганов поет нам песни, предельно далекие от системы «куплет-припев-куплет-припев-припев-припев-последнее а-а-а». Он говорит нам то коан из пяти слов, то две страницы развернутого мясистого текста, истекающего соком красивой, детализированной мысли:

В головах у разных людей сложены камни различной величины. Мелкие камни приходят в движение часто и безопасно, большие трудно сдвинуть с места, но, потеряв равновесие, они производят значительные разрушения.

– Уж мои-то камни, – подумает здесь читатель, – хоть и сложены довольно устойчиво, но куда как велики, и потому требуют бережного обращения. – Как будто cодержимое его черепа представляет ценность для кого-нибудь кроме него самого!

Впрочем, если камни подолгу не трогать, они обрастают мхами, в расселинах скапливается земля, из семян, занесённых извне, прорастают кусты и деревья – с тем чтобы окрепшими корнями то ли удерживать конструкцию, то ли разрушать, взрывая залежавшееся.

Наивно было бы думать, что камни лежат для того, чтобы между ними неудобно росли деревья, но всё же придётся признать, что эта органическая жизнь более высоко организована, чем дающие ей приют валуны наших представлений и принципов.


Или вот, к примеру:

Наша вселенная сконструирована как странное зеркало. Какие бы (в том числе, и очень разные) духовные сущности ни смотрели (ни смотрелись) в него, отражения, которые они видят, выглядят довольно похожими. Не будь такого зеркала, мы бы вообще не смогли понимать друг друга.

Вы бы знали, как мне сейчас трудно: я пытаюсь описать вам самостоятельную небольшую галактику, выщипывая из нее отдельные звезды не самой большой величины и руководствуясь исключительно собственным глазомером да наобумом. Или пробую накормить вас роскошным пирогом, выщипывая из него изюм и собирая ложкой десертные вишенки с поверхности! А Юганов – это самостоятельная небольшая галактика и вкуснейший шедевр кулинарии одновременно.

Рискните подружиться с нею, с этой диковинной книгой, и вам станет внятно, что философия, «любовь к мудрости», озорная, нежная и пылкая, таится в вас и только ждет подходящего собеседника.
додо-книги, 30 июня 2009

Мэтт Рафф. “Канализация, газ & электричество”. – М.: Эксмо, 2007

“Ябба-Дабба-Ду" - это не латинское или греческое имя какой-нибудь генетически заблудшей марки тунца. "Ябба-Дабба-Ду" - это название подводной лодки, большой и зеленой, в розовый горошек. <...> Ходили слухи, что капитан "Яббы-Даббы-Ду" Фило Дюфрен был самым черным африканцем, оставшимся на планете Земля, но только одному человеку удалось запечатлеть его на фотографии, да и тот человек ничего о нем не рассказывала. Еще ходили слухи, что в "Яббе-Даббе-Ду" установлен вечный двигатель, секрет которого станет известен миру - плюс к тому сколько угодно жевательного мармелада, - как только человечество докажет, что достойно подобного дара”.


Всего вторая глава, а у читателя уже, как это принято нынче говорить, “выносит мозг”. Собственно, вынести его должна была уже аннотация: она честно предупреждает, что в книге речь идет о техногенном будущем, роботах-убийцах, самом высоком небоскребе в мире, акулах-мутантах из канализации, 181-летней ветеранше Гражданской войны и человеке по имени Янтарсон Чайнег. Первостатейный бардак, одним словом, и у читателя остается только один вопрос: “Зачем это все?” А мы создадим маленькую, но гордую интригу и ответим на этот вопрос чуть позже.

Пока попробуем пересказать роман в трех предложениях, что является задачей нетривиальной: вы когда-нибудь пробовали так пересказать “Алису в Стране Чудес” или “Автостопом по Галактике”? “Канализация, газ & электричество” им родня – это такая же абсурдистская суматоха о жизни, Вселенной и вообще. Перед нами недалекое будущее, для нас с вами уже практически прошлое, в котором экология скопытилась окончательно, все чернокожие вымерли от неизвестной науке пандемии (кроме негров с зелеными глазами, и объяснение этому в романе есть), а людей обслуживают андроиды, которых обозвали “электронеграми”. Бывшая жена креативного миллиардера и вообще славного парня Гарри Ганта, идеалистка Джоан Файн, берется расследовать убийство рейдера по имени Янтарсон Чайнег, которого забили до смерти томом романа Айн Рэнд “Атлант расправил плечи”. Рэнд присутствует в романе весьма зримо: ее голографическая копия, заключенная в электрическую лампу, ведет с Джоан длинные философские споры, чтобы в финале устроить такой сюрприз-сюрприз, что мало не покажется…

Рафф писал “Трилогию общественных работ” (подзаголовок романа) в начале девяностых, поэтому его “фантастика ближнего прицела” к моменту издания на русском уже почти превратилась в альтернативную историю. Автор густо пересыпает текст байками про известных личностей: скажем, Елизавета II с возрастом превращается в стервозную фурию, а Стив Джобс и вовсе заделался телепроповедником… Собственно, нарочито абсурдное, кривозеркальное будущее понадобилось автору для того, чтобы поговорить не о “фантастических допущениях”, дорогих сердцам ортодоксов от НФ, а о людях и о том, как они устроены.

У Мэтта Раффа, кроме отменного чувства юмора, есть и другой редкий дар: любить людей такими, какие они есть. Несовершенными, делающими глупости, имеющими право на ошибку. И полемика “Трилогии…” ведется не с философской доктриной Айн Рэнд (хотя “Атлант расправил плечи” в пересказе Раффа получается очень смешным), а скорее со всеми доктринами скопом: человек сложнее и ярче любой догмы, сколь бы безукоризненно логичной она не казалась. Поэтому искусственный разум всегда будет капитулировать перед человеком – ему никогда не научиться так же виртуозно делать глупости и совершать абсурдные поступки, как это умеют люди. В одном из эпизодов искусственный разум, желая запугать Джоан, утверждает, что знает, какая у нее любимая книга – и попадает впросак, потому что по читательскому билету Файн эту книгу брали ее мать и однокашница, а она никогда ее не читала. Документы не дают никакого знания о человеке, а сам он так же загадочен, как причина столь долгой жизни однорукой ветеранши Гражданской войны по прозвищу Змей.

Свобода повествования в этом и подобных текстах – демонстрация того, на что бывает способна свобода творчества, высший дар человечеству. “Как только человечество докажет, что достойно подобного дара”.


спасибо: © aldanare

В архиве 30 новостей, но то ли еще будет